Ребята зашевелились. Устрицын стал писать быстрее. Люся Тузова во все глаза смотрела на Бабера, и ее губы что-то шептали. Лева Гельман поднял было палец ко лбу, да так и остался сидеть.

Наконец Койкин сердито запыхтел своей трубкой. Синие клубы дыма поднялись под потолок к развешанным там чучелам диких зверей и моделям удивительных летательных приборов.

— Профессор! — вскричал капитан. — У меня уже ум за разум заходит! Стрелка показывает на север? Вправо будет восток? Пролетев много сотен километров от Земли Пири к востоку, куда же я попаду? В открытое море? Где же ты будешь там меня ждать? Среди моря на камушке, — так, что ли? И почему там такая яма, на 10 километров глубиной? Ты не шутишь, Бабер?

Профессор Бабер вздохнул:

— Нет, я не шучу, мужественный капитан. Там я и буду вас ждать. Ты подумай немножко.

— Подумай! — закричал вдруг Койкин. — Подумай! Что за «подумай»! Я, брат Бабер, старых правил капитан — с 1903 года. Меня, брат, особенно думать-то не учили. Не так, как нынче. Мое дело было не думать, а командовать: «Эй, там, на баке!» И все тут. Ты меня тоже курам на смех думать не заставляй — и все тут! Я без думанья: прикажешь прибыть в эту чортову яму и прибуду, хотя бы она в тартарарах была…

Он задохнулся.

— Бабер! А, Бабер! — начал он вдруг совсем другим, нежным и жалобным голосом. — Ну что тебе стоит? Брось ты нам загадки-то загадывать. Скажи, где это место? Ну хоть одну долготу скажи…

Профессор Бабер поднял голову и, спустив с носа две пары очков, посмотрел сквозь третью пару на капитана добрыми, участливыми глазами.

— Ах, капитан, капитан! — с мягким укором сказал он. — Горе мне с тобой. Нет. Никак. Не могу тебя отнести к самым хитроумным ребятам. Никак! Ни в коем случае! Не могу я тебе сообщить долготы этого места. Не то, что не хочу, а не могу. У этого места нет никакой долготы.

— Нет долготы! — так и подскочил капитан Койкин. У этого места нет долготы? Славное местечко, клянусь утлегарем. Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Ребята! Вы слышали? Молчать! Приказываю вдуматься! У места — нет долготы. А широта-то у него есть? Хоть какая-нибудь завалящая? Устрицын, ты вдумался? Место без долготы! Девица! Как с твоей просвещенной точки зрения? Нет долготы! А? Ну, Бабер, уморил!

— Широта у этого места есть, Койкин! — кротко ответил Бабер. — А долготы нет. И это совсем не смешно.

— Долгота равна нулю? — вдруг живо спросил Лева Гельман.

— Нет, глубокочтимый товарищ Лева. Долгота этого места не то, чтобы была равна нулю. У него просто нет долготы. И нулевой тоже нет. А если нулевая есть, то тогда есть и любая другая, какая угодно… Ну-с, товарищ Устрицын, Николай Андреевич! Вы, я полагаю, записали и этот, важнейший, третий пункт моего определения? Я советую тебе, Койкин, после того, как «Купип-01» покинет ангар, посовещаться с самыми хитроумными членами Купипа. А если они не догадаются, запроси у других ребят со всего СССР. Запроси через журнал «Костер», что это за место? Тогда можно будет обсуждать этот вопрос, потому что я уже улечу. Тайна перестанет быть тайной. И, наконец, — ба! — да как мне это раньше не пришло в голову?! Наконец ты можешь в момент моего отлета очень ясно установить, куда именно я направился.

— Ты полетишь из Ленинграда?

— Конечно, мой старый капитан, конечно. Я взлечу с нашего купипского аэродрома, в 14 километрах от Ленинграда, возле села Пулкова.

— Я знаю Пулково! — пискнула Люся. — Туда автобус № 3 ходит. Мы там весной пили клюквенный квас…

— Вот, вот!.. — подтвердил Бабер. — Именно: клюквенный. Я взлечу оттуда и направлюсь к Ленинграду. Здесь, над одним из его зданий, я пущу зеленую ракету. От этого пункта дирижабль полетит все прямо. Совершенно прямо. Абсолютно прямо. Не сворачивая ни вправо ни влево. Он пролетит ровно 3330 километров. Не более, не менее. И он опустится. Там я и буду ждать вас. Вам достаточно только проследить направление моего пути над городом, перенести его на план Ленинграда, потом на карту СССР, потом на глобус… И все выяснится… Считаю заседание закрытым!

Заседание, действительно, закрылось. Правда, капитан Койкин еще долго не мог успокоиться. Он то разжигал, то гасил большим пальцем свою старую, изгрызанную трубку, то расстегивал, то застегивал воротник. Вытащив из кармана газету, он начал писать на ней что-то огрызком карандаша, потом остановился, нахмурился, решительно засучил рукав и снова пустился писать, взглядывая то на бумагу, то на свою мускулистую, волосатую руку.

Устрицын выпучил на него глаза.

— Что это он со своего локтя какие-то буквы списывает? — с великим недоумением толкнул он Люсю. — Посмотри!

Люся изогнулась и заглянула на капитанский локоть.

— Милый капитан Койкин! — вскрикнула она с ужасом. — Что это у вас такое?

— Где? — невнимательно отозвался капитан. — Это-то? Шпаргалка. У меня тут таблица умножения нататуирована. Смотрю и считаю. Нельзя же человеку всю жизнь эту ерунду наизусть помнить.

Ребята переглянулись.

— А я… без шпаргалки как-то все… — неуверенно и стесняясь сказал Устрицын. — Например, шестью семь — сорок два…