— Гм, гм! — пробормотал капитан. — Да, это — катер! Значит, там получили какие-нибудь сведения о Бабере… Или хитропочтенные купипские ребята что-нибудь такое написали в «Костер»… Что-нибудь достоумное! Это наш катер, купипский. Скорость хода — 55 узлов… Видишь, как догоняет… Это хорошо!

И на самом деле, маленький катер несся за лодкой полным ходом. Пенные усы, выбиваясь из-под его форштевня, белыми столбами ложились на свинцовую воду. Слышно было, как два сильных мотора с неистовым ревом вращают винт… Даже заплаканная Люся, услыхав этот мощный рев, высунула нос из люка.

Ближе… ближе… Вдруг подзорная труба выпала из ослабевших рук капитана Койкина. Черты его подвижного лица выразили сразу множество пылких чувств: «К… к… клянусь кабестаном, кабельтовым и коком!» только и мог пробормотать он, пятясь к люку. «Вот тебе и на… Что ж это будет-то?»

Катер несся уже совсем недалеко за кормой «Рикки-Тикки». Он умерил ход, и на нем можно было легко разглядеть двух человек. Один, в кожаном комбинезоне, очевидно показывая рулевому направление, водил по горизонту рукой. Второй размахивал в воздухе какой-то длинной узкой тряпочкой, похожей на корабельный вымпел. Ветер широко развевал его демисезонное пальто.

— Мама! Это мама приехала! — в один голос завизжали Устрицын и Люся. Капитан Койкин затрепетал…

Не дожидаясь, чтобы катер окончательно остановился у борта лодки, мама спрыгнула на ее палубу. Длинное серое теплое кашне извивалось по ветру в ее руке.

— Сейчас же надень кашне, противный капитан! — закричала она, направляясь решительными шагами к Койкину. — Ты что же это делаешь, бесстыдник? С открытым воротом на ветру! Простудиться хочешь? Надевай, надевай без всяких разговоров. А ребята-то! Вон, посмотри — Устрицын, ненаглядный ребенок, застыл как сосулька… Вы простудитесь все, а я потом возись с вами… Ничуть вам меня не жалко…

Капитан Койкин не успел даже возразить, как ворот его оказался уже плотно застегнутым, и теплое кашне обвило его бронзово-красное просоленное солью всех морей горло. Можно было подумать, что эта мама только и делает, что завязывает всем кашне — так ловко это у нее вышло.

Растерянно опустив руки, несчастный капитан стоял перед нею как манекен.

— Гм… гм… товарищ мама… — испуганно бормотал он… — Милое ты создание… Гражданка мама… Гм… Ну зачем же мне кашне? Я же капитан… Да я его никогда в жизни не носил!

— Вот оно и видно! — строго ответила мама, завязывая кашне бантом на широкой капитанской груди. — Вон голос-то у тебя какой… Точно дверь скрипит… Ну, ничего… Я у вас тут наведу порядок. Долго-то нам рассусоливать некогда. Пора дальше плыть. Забирайте чемоданы… Осторожнее, осторожнее! Там рыбий жир, иод, манная крупа, зубной порошок, зеленое мыло… Осторожнее!

Устрицын и Лева Гельман переглянулись. Все это было им, ох, как знакомо! Капитан Койкин тоже взглянул на них несчастными глазами. Украдкой он попробовал было распустить хоть немножко давивший ему шею бант, но тотчас же махнул рукой.

— Ну, брат Николай Андреевич, влипли мы с собой на этот раз! — пробормотал он и с отчаянием передвинул свою яхтклубку с затылка совсем на нос.

Люся ухватила маму за палец и повела ее внутрь судна. Катер отплыл в обратный путь.

Да, для капитана Койкина настали теперь трудные дни.

В первый же час мама облазила всю лодку.

— Это кто — кок? — спросила она, увидев человека, возившегося с кастрюлями возле электрической плитки. — Это что же значит — кухарка? Вот что, милый товарищ, ступай-ка ты отсюда прочь… Там тебе наверное какие-нибудь другие морские дела найдутся… А это уж — я сама!

Заглянула она и в каюту самого Койкина, и когда он, выждав минут двадцать, тоже просунул туда нос, — он ахнул. Все было расставлено по ранжиру — книги на столике сложены аккуратными стопочками, к стенке булавками пришпилены две открытки (на одной кошка с голубым бантом, на другой собачка с умильным выражением лица). Даже койка, койка капитана Койкина приняла совсем особый вид, и у подушки все четыре уголка были симметрично заткнуты внутрь. Бедняга поник головою.

— Ну и ну… — прошептал он. — Клянусь Купипом!..

Но несчастья его только начинались.

На следующее утро мама спозаранку явилась в кают-компанию, где Койкин, только что отпив какао, дремал, не снимая кашне, в кресле. Ребята сидели тут же.

— Ну вот, Койкин, то ли дело! — поощрительно сказала мама. — Хоть на человека стал похож. Зубы-то чистил? Ты мне вот что скажи, милый, человек, куда мы плывем на этой твоей подводной лодке?..

Дух протеста проснулся в старом капитане.

— Мама, милое ты мое созданье! — сказал он. — Куда мы плывем, это медицине неизвестно. А лодка наша совсем не подводная. Это — подлёдная лодка. Понимаешь ты это слово? Подлёдная, клянусь румбом, бимсом и шпангоутом! Построенная для плаванья подо льдом!