В эту минуту там, на берегу, на пристани, раздался какой-то невнятный шум — гул голосов, топот. Слышно было, как кто-то пробирается к трапу, кого-то не пускают, кто-то спорит.

Капитан Койкин прислушался и тревожно посмотрел на командира купипской лодки.

— Что это еще там?.. — с недоверием спросил он. — Как будто какой-то тетке что-то здесь нужно?.. Гм! Дорогой мой, сходи-ка, выясни.

Но выяснять ничего не пришлось.

Сначала из пристанского помещения выскочил взволнованный служащий.

— Капитан Койкин! — кричал он. — Павел Филиппович! Эй, опустите снова трап!

— За-зачем? — изумился Койкин.

— Тут одна гражданка вас требует. Говорит, что она тоже с вами пойдет в море…

— Гражданка? — охнул Койкин. — Товарищ командир лодки! Ты слышал? Гражданка! С нами в море! Она что, хитроумный ребенок, что ли?

— Никак нет, товарищ Койкин. Она — взрослая. С удостоверением…

— Взрослая? — взревел капитан. — Отдать концы! Эй, там на буксире! Отчаливай!

Дверь на пристани широко отворилась. На пристань выбежала небольшая, но полная женщина, одетая в теплое демисезонное пальто, в маленькую шляпку, в теплые ботики. В одной руке у нее был легкий чемоданчик, в другой — такой мешок, с каким хозяйки ходят на рынок.

— Эй, капитан, не отчаливай! — грозно закричала она высоким голосом. — Ты смотри у меня! Ты вот отчаль, отчаль только, попробуй! Ты знаешь ли еще, кто я такая? Я — мама! Я по предписанию профессора…

Бравый капитан побледнел, как юнга во время первой бури.

— Ма-ма?.. — пролепетал он. — Как, мама? Зачем? Чья мама?

— Чья! — возмущалась маленькая женщина. — А тебе не все ли равно, чья? Мама — и все тут. Не понимаешь, что ли, что это значит? Тебя не касается — чья. Вон у тебя дети без фуфаек на ветру бегают. Чья! Да ты и сам тоже хорош… Ворот расстегнут! Три градуса тепла! Вот я тебе покажу чья! Застегнись, бесстыдные твои глаза! Надень сейчас же кашне на шею.

— Каш..? Каш-не?! — поперхнулся Койкин, и голос его сдал. — Товарищ командир «Рикки-Тикки»… Что же это? — Вдруг взгляд его упал на воду за бортом лодки. Узкое пространство между судном и пристанью с каждой секундой расширялось: концы были отданы, трапы сняты, лодка отчаливала. Глаза капитана Койкина сверкнули.

— Каюк! — рявкнул он во всю силу своих легких. — Кончено! Не могу принять никого. Судно отходит! Вы опоздали, мамочка!

— У меня приказ есть, приказ Бабера! — кричала мама на берегу. — Не смей уплывать, капитан! У вас, небось, там и зубного порошка нет… Иод наверное забыли! Рыбий жир!

— Опоздала, опоздала, опоздала! — торжествовал Койкин. — Давайте, давайте, ребята! Давайте ходу!

Лодка пошла вперед быстрее.

— Мама! Мамочка! — взвизгнули вдруг разом Люся и Устрицын… — Капитан Койкин! Милый капитан! Возьмите ее!

— Не могу! Нет! Не могу! Этого никто не делает. Никаких мам! Она сама виновата! Зачем опоздала. Да что вы-то из себя выходите? Разве это ваша… мама?

— Дядя Койкин… да не все ли равно-о-о! — вдруг взревела Люся… — Зачем вы ее бросили… Она же мама… чья-то… Вон она какая бедненькая… какая миленькая… Вон у нее чемоданы какие… Ма-а-мочка!

Но внизу заработали дизеля, и лодка пошла.

Прошло часов шесть. Остались сзади вехи морского канала. Мимо проплыл Кронштадт, огромный, низкий, серый и грозный, точно величайший в мире линкор, ставший на глухие якоря на стражу перед замечательным городом Ленина, на подступах к Советской стране.

Койкин успокоился. Потирая руки, ворча что-то себе под нос, он ходил взад и вперед по палубе и курил трубку.

— А ловко-таки я от нее удрал, — доносилось до ребят. — Еще бы! Не на таковского напала! Кто хитрее-то — мама или капитан?

Ребята тоже успокоились. Они мерзли, но с восторгом смотрели с палубы вперед. Носы у них покраснели, руки посинели, однако они держались храбро: экспедиция Купипа! Только Люся все еще вздыхала и рюмила тихонечко там внизу.

— Девица, девица! — мрачно говорил ей от времени до времени Койкин. — Милое ты созданье. Приказываю прекратить!

Было около половины третьего, когда Устрицын оглянулся назад, за корму. Там, далеко в осенней мгле, под неверным, изредка проглядывающим из-за туч солнцем, тянулась белая пенистая полоса — струя от винта лодки «Рикки-Тикки». Над ней, как белые тряпочки, мотались по ветру чайки. Оправа и слева синели низкие берега. А совсем далеко, почти на горизонте, виднелось движущееся белое пятнышко.

— Дядя Койкин! — запищал Устрицын. — Смотрите-ка, что это там такое плывет? — Он схватил огромный купиповский призматический бинокль (всем ребятам было выдано по такому восьмикратному морскому биноклю) и, еле подняв его, вгляделся в даль. — Дядя Койкин, это — катер! Быстроходный торпедный катер!

Койкин тоже поднес к глазам огромную старомодную подзорную трубу. На минуту он застыл неподвижно.

— Смотри, Устрицын! — с восхищением шепнул Лева Гельман, — точь в точь как у Жюля Верна: «труба не могла быть неподвижней и в мраморной руке!»