Снег сразу залепил лицо, а над головой я услышал едва сдерживаемое рычание, насыщенное нецензурщиной. Факеншит, больно-то как! Аж дыханье перехватило, будто в сердце — нож острый. Не «будто» — ножом булатным и били. Только у меня под кафтаном самодельный панцирь «из-под паровичка». Его привычным ударом не прошибёшь. Поэтому я хоть и битый, но целый.

«Глядь» — не получается, гляделки снегом залепило. Но можно же и послушать. «Диалоги» — не обязательно на древнегреческом.

Понятно, что такие… урождённые — общаются не на греческом койне, а на русском наддиалектном. Он же — матерный:

— Ты! Пи…бол! М…дак! Кого привёз, старый хрен?! Княжьих потьмушников?!

— Не! Не может такого быть! Я ж ихнюю кису с серебром видал! Не они ж ко мне пришли — я ж к ним сам. Не… И не похожи. Немой да отрок плешивый… Не бывало такого некогда!

— А кто ж это?! Гля, они ж так всю ватагу положат! Дурень старый…

— Яр! Ярёма! Он шевелится!

— Чего! Да я таким ударом дебелых мужей в бронях…

Я и вправду перевернулся на спину и выковыривал снег из прорези своего «бронированного никаба».

В нескольких шагах от меня стояли две фигуры. Один, здоровый мужичина, убиравший в ножны «нож булатный» и потянувший с другой стороны пояса саблю, неотрывно смотрел в сторону Сухана, подсвеченного пожаром. Вторая фигурка была значительно меньше. «Гномик»! Наш попутчик, «гномик» из Зубца!

В это мгновение раздался громкий треск, кусок щепяной крыши на бане приподнялся, немножко похлопал, с противным скрипом поехал и свалился вниз. А из дырки высунулась по пояс чья-то фигура. Лихорадочно хватаясь за окружающие куски щепы, которые немедленно отваливались, фигура пыталась выбраться из дырки. Сухан, услышав вопли поджариваемого снизу крышелаза, сдвинулся на пяток шагов, подкинул на руке очередную сулицу и вогнал бедолаге в грудь. Беглец откинулся на крыше, растопырившись, вцепившись руками в последней, предсмертной судороге в окружающую щепу.

Здоровенный мужик с саблей, предводитель разбойников Ярёма Зуб? — снова взвыл по-звериному, крутанулся на месте, выдергивая из ножен саблю, и в два прыжка подскочил ко мне — я был ближе и вполне подходил для быстрого мышечного удовлетворения охвативших его желаний.

Я не виноват — он сам пришёл.

Я уже объяснял: у меня есть некоторые… странности. Поскольку они есть, и я о них знаю, то стараюсь развивать к своей пользе. Ну, если оно есть, то надо ж использовать! По Беллману: «Не знаю, как ты вляпался в это дерьмо, но если дальше…». Вот я и стараюсь. Чтобы… хоть дальше…

Если вы лежите навзничь, и на вас кидается здоровенный взбешённый псих с острым и длинномерным в руках, то нормальный человек орёт, машет руками и ногами, пытается отползти. На спине. Такой… «краб перевернутый». Самые смелые и решительные перекатываются на бок и убегают вдаль на четвереньках. А я катанулся вперёд. Навстречу. Просто я так постоянно на тренировках «катался», для меня так — нормально. Одновременно выдёргивая свои заспинные «огрызки», подгибая ноги, перетекая в сидячую позу. Удар сабли Ярёмы был направлен сверху мне в голову. Над которой сабелька и остановилась. В скрещении моих мечей.

Он… замолк. То — рычал и матерился, а то — раз… и тишина. Он сильнее меня. И бил сверху. Но, знаете ли, эти «рога» на перекрестье… они так… переплетаются? Зажали, понимаете, сабельный клинок, опёрлись на мисюрку и не отпускают. Ярёма нажал ещё. Но сабля легла верхней третью, кончиком — не продавить. Тогда он сделал ещё шаг, чтобы выдернуть своё оружие вверх из моего захвата. И едва я почувствовал… не понял — только почувствовал, что сабля уходит, как выдернул свой левый клинок. Два быстрых движения: резко вниз, резко вверх.

Если бы он не сделал вот этого последнего шага — я бы не дотянулся. А так… как так и надо. «Огрызок» вошёл ему под кафтан в паховую область с едва уловимым скрипом. По самою рукоять.

— Иий…

Он согнулся, левой рукой инстинктивно прижал полой кафтана мою руку с рукояткой меча. Правая потянула на себя саблю. Та, потеряв силу, соскочила с «рогов» второго огрызка, проехалась по мисюрке, по плечу, по груди, разрезая ткань кафтана. Позволяя увидеть мелкие плоские колечки моего панциря.