— По-вашему, когда бы надо, Иван Петрович? — спросил я.

— Это не в нашей власти, — быстро ответил он и даже отмахнулся.

— А ваша власть какая?

Подумав, он ответил:

— Лично я не власть. В Совете не заправляю. Вот он, — кивнул Ванька на Федю, — он состоит в заправилах, а теперь в комитете по выкачке хлеба.

Как злобно блеснули глаза у этого франта на Федю! Да, этот щеголь не простак. От него всего можно ожидать. Жуков — бывалый жучок.

Федя сдержанно ответил:

— Я власть без году неделя. И того меньше. Вот ты бы помог мне в свободное время. Не все же дни разъезжаешь по железным дорогам. Помоги, Ваня.

— Права не имею, но, откровенно говоря, в душе сочувствую.

— Кому? — прищурил Федя глаза.

Но Жуков так и не ответил, кому же он сочувствует. Дверь неожиданно открылась, и на пороге показалась Лена.

Как тревожно забилось мое сердце! Ведь, разговаривая с Жуковым, я не забывал посматривать на дверь, и все же вошла Лена незаметно. Я едва не вскочил, чтобы броситься ей навстречу, но напряжением воли сдержал свой порыв. Подавляя смущение, от которого дыхание захватило, я на ее кивок ответил тоже кивком, как чужой девушке. Но это мне показалось неестественным, нарочитым, наигранным — лишь бы скрыть от людей, что мне, мол, все равно. Зачем? Они же знают все! И, мысленно послав к дьяволу притихшего Жукова, не обращая внимания на остальных, я встал, подошел к Лене, подал руку и, через силу сделав веселое лицо, громко проговорил:

— Ну, здравствуй, Елена Емельяновна!

— Здравствуй, Петя! — едва слышно ответила она и протянула руку.

Притворившись, что ничего-ничего я про нее не знаю и как будто расстались мы только вчера, невольно произнес:

— Лена, какой ты стала хорошей.

— Ну уж… хорошей, — ответила она, потупясь.

Даже при свете лампы было заметно, как зарделись ее загорелые щеки.

— Садись, Лена, — указал я на скамью, с которой встала Анна.

Теперь, когда Лена сидела прямо напротив меня, освещенная лампой, и мне хорошо было видно все ее лицо, я, будто были мы одни, принялся расспрашивать ее, как она живет, и то и дело повторял: «Какая ты хорошая!»

Мне дела нет, что все слушают наш разговор. Я забыл, что здесь сидит «нареченный» и смотрит на нее зорко, а на меня злобно. Все это замечать не к чему. Вот я увидел ее, мое счастье! Но где-то глубоко в сознании, помимо моей воли, кто-то трезвый, беспощадный твердил, что я для нее чужой, чужой. Но это ощущение было так далеко запрятано, что наперекор всему рассказывал Лене, как я шел тогда от них домой, как мучился, как смотрел с горы, издали, на крышу их избы, а придя домой, свалился и заболел от горя, от обиды, от потерянного счастья.

Но по мере того как я говорил, опять в глубине моего существа кто-то подсказывал, что я вижу ее в последний раз, что она уже не моя, и я вновь гасил этот чужой, враждебный моей любви голос. Топил его в словах любви. Не прошедшей любви, о которой говорил ее матери, а подлинной, совсем не угасшей, наоборот, вспыхнувшей с еще большей силой.

А Федя, слышу, все что-то бубнит Жукову, зовет его куда-то, но Жуков молчит. Молчит, и чувствую, что подозрительно и ревниво смотрит то на меня, то на Лену. А что мне сейчас его ревность и злоба! Лишь бы Лена не уходила от меня.

Никто и ничто не существует сейчас для меня, кроме Лены, кроме ее белой кофточки с вышивкой и белой косынки.

— А помнишь лес? — спросил я полушепотом. — Помнишь, как мы сидели на опушке среди цветов?

— Помню. — Она опустила голову.

— А помнишь, я тебя спросил: «Любишь ли меня?» И ты ответила: «Девушки о любви вслух не говорят». — «А как же?» — спросил я тебя. «А вот как!» И ты поцеловала меня и заплакала.

— Все помню, — едва слышно ответила она.

— Сейчас не забыла меня? Сейчас-то любишь?

Она совсем низко опустила голову. Потом глухо ответила:

— Сам виноват.

— Чем, чем?

— Не приезжал больше.

— Лена, разве в этом дело? Я все время был в работе, в разъездах. Усмиряли восстания. Потом два месяца тифом болел. Говорят, бредил тобою. Сестра в больнице сказала: «Все какую-то Лену звал».

— Дядя Викеня виноват. Письмо тебе с ним в город посылала, а он напился и письмо потерял.

— Знаю, знаю. Федора мне говорила.

Помолчав, добавил:

— Твоя сестра… Федора.

— И она виновата.

Она подняла голову, и глаза ее были полны слез. Она проговорила, не отирая их:

— Боюсь я.

— Кого боишься?

— Всех. Не знаю.

— И меня?

— И… тебя боюсь.

— Меня-то что?

— Зачем так говоришь?.. Уже все прошло… Зачем зря бередить?

«Зря». Опять это «зря». Короткое, но страшное слово,

— Чего же тебе нужно? — вдруг спросила она, взглянув на меня.

Что ей ответить? Я похолодел под взглядом ее голубых глаз. Да точно ли они голубые? И уже высохли слезы на них. И были то не глаза ее, а голубые ледяшки.