Множество «зря». Любил ее зря, зря вовремя не дал отпора Федоре, зря испугался тогда, и зря вот приехал сюда, и совсем зря желал свидания. Так мне и надо.

Глухим голосом я тяжело спросил:

— Значит, ты теперь не любишь меня?

— Нет.

Все.

Радуйся, Федора, твоя взяла…

Радуйся, сапожник Жуков Иван. Твоя взяла.

Уезжай, Петр. Твоя не взяла.

«Нет, нет и нет!»

Федя угрюмо смотрит на меня, а я чувствую, как проваливаюсь сквозь земляной пол.

— Спасибо, Лена.

Она молча встает, не глядя, протягивает мне руку. Я холодно жму ее руку, чужую, уже не мою.

И странно — чувствую вместе с горечью какое-то облегчение. Очень странно. Словно я освободился от чего- то, давно гнетущего меня. От какого-то сладкого, но непомерно тяжелого груза.

Лена прошла в открытую дверь избы мимо Феди. Федя покосился на нее, а Жуков смотрел на меня, и не поймешь, то ли довольная, то ли злорадная улыбка перекосила его курносое лицо. Нет, не поймешь. А я только посмотрел в спину Лены как бы напоследок, и она скрылась от меня во тьме избы.

— Все? — спросил Федя.

— Все, Федя. Да, все.

— Вот и хорошо.

— Куда лучше, — ответил я и, напустив на себя горькую веселость, сказал: — Теперь бы первач пошел в самый раз!

— Найдем, — сказал Федя.

Обернувшись к Ваньке, я весело обещал:

— Мы, надеюсь, еще встретимся?

— Не к чему, — буркнул он.

Следом за нами вышла Санька.

Отойдя от крыльца, она, схватив за руку, остановила меня. Федя заметил это и тихо побрел один.

Санька молчала, тяжело дыша. Я тоже ничего не мог говорить. Только видел, как удалялся тихо Федя, затем скрылся за кооперативом. Видела это и Санька.

— Я все слышала, — наконец прошептала она. — Зачем ты ей это?

— Что зачем?

— Говорил-то все! Эх, Петя, Петя! Хотела я тебя толкнуть под бок, чтоб замолчал, да постеснялась.

— И хорошо сделала, Саня, что не толкнула.

— Да разь она поймет? Тебе же говорила Анна. Куплена Елька и перекуплена. И к чему ты все это завел? Горько, что ль, было? А теперь-то сладко? Так тебе и надо.

— Да что ты, Саня! Ты тоже против меня?

— За тебя я, за тебя.

Она крепко схватила меня за руку, приблизила ко мне свое лицо.

— Мне бы ты хоть чуток так сказал.

— Зачем?

— А вот зачем.

И, обхватив меня за шею, крепко-крепко начала целовать.

— Что ты, Саня, что ты? — испугался я не на шутку. — Как тебя понять?

— Как хошь, так и понимай.

Отстранив меня, она погрозила мне пальцем и строго приказала:

— К нам заезжай. Обязательно.

— Зачем, Саня? — спросил ее.

— Увидишь зачем. Вглядись и вдумайся. Когда Лена еще не пришла, ты говорил о любви. Говорил — полюбишь самостоятельную, а не теленка. Толкнула тебя, а ты меня? Толкнула ведь?

— Да, толкнула.

— И все… А может, и не все. Ну? — она приблизилась ко мне и схватила за плечи. — Я не Лена. Я больше ее понимаю. А она, правда, что теленок. Уж я — то никого не послушаюсь. И… грамотнее, чем она.

— Подожди, подожди. — Хотел ее отстранить, но она теснее прижалась ко мне.

— Поцелуй меня. Сам поцелуй.

— Как же так?

— А очень просто. Я ведь ни с кем еще сроду не целовалась.

— Да что ты…

— Эх, ты!

Она оттолкнула меня, помахала рукой, крикнула:

— Заезжай обязательно! — и побежала к избе, где в сенях еще виднелся огонек.

Поговорив, мы с Федей решили еще прогуляться по селу. Спать нам не хотелось.

Светил узкий серп луны, ярко блестели звезды, высоко стояла тесная куча Стожар. Блестела Венера, уходя на запад. А на востоке уже белела полоска сине-молочного разлива. Близилось утро. Кое-где пели ранние петухи. Булькающими голосами гортанно квакали в тростниках на реке лягушки, и давали знать о себе сонные собаки.

Проходим мимо темных и сумрачных строений — изб, мазанок, крытых погребиц, освещенных мерцающими звездами. Липы, тополя, ветлы, запахи акаций от палисадников, лугового сена и непросохшей травы на телегах!

Влево кем-то брошенная недостроенная изба с присевшими от времени стропилами, пустые оконные пролеты, а вокруг высокая трава и навозная куча, тоже поросшая травой.

Громадная, о пяти главах церковь — как клуха уселась на цыплят. На отшибе от нее, словно забытая всеми, стояла дырявая колокольня.