Зато что хорошо в комнате — это три книжные полки. Герасим смастерил. Правда, книги разные, но тем-то они и привлекательны.

Дождь постепенно утихает, наконец совсем перестал.

Андрей уже проснулся, подбросил своей «холере»-лошади сена. К Андрею подошел Герасим. И они, два бородатых, оба валяльщики, уселись на бревна, принялись о чем-то калякать.

Из-за лохматых туч вдруг показался край солнца, и лучи его проникли в мою комнату. Послышался скрип входной двери. Шаги затихли около моей комнаты.

— Иван Павлович, входи! — крикнул я и открыл дверь.

— Нет, не узнали, Петр Иванович.

Передо мною хозяйка. Мы поздоровались.

— Как жилось без нас, Елена Ивановна?

— Все разъехались, и дом опустел. Скучно стало.

— Когда вам скучать? Сад, огород, корова, куры. Коля далеко улепетнул?

— В Болкашино.

— Ага, к своим родителям. Давно?

— Больше недели. Вы хоть позвонили бы. Уехали — и как в воду.

— Зачем звонить? Телефон далеко от вас. Не услышите. Гаврилов и Матвеюк далеко тронулись?

— Не сказали. Ну, я пойду завтрак готовить. Будите Ивана Павловича.

И она, кокетливо улыбнувшись, вышла.

Иван Павлович спал лицом в подушку. Жалко его будить.

На большом письменном столе у него, как и всегда, порядок. Книги в одной стопке, тетради по математике — в другой, пачка подшитых газет — в третьей.

Окно из комнаты Ивана Павловича выходит на противоположную улицу, где стоят дома. В одном таком доме, стоящем как раз напротив окна, и живет Зоя.

Наверное, не раз они занимались мимической игрой, разговаривали знаками, как глухонемые.

Большого труда стоило мне растолкать Ивана Павловича. Впору было крикнуть, что Зоя смотрит в окно.

— Вставай, друг, приехали!

— Где мы? — еще не очухался предчека.

— Станция Рамзай, кому надо, вылезай.

— Ты, Петр?

— Я — Петр, а ты — Иван. Иди умойся. Только что звонил Шугаев.

— Случилось что-нибудь? — Он привстал.

— Ничего не случилось. Просит, чтобы мы зашли.

Иван Павлович принялся собираться, а я вышел на террасу. Солнце уже светило вовсю, небо освободилось от последних туч, и в воздухе приятно пахло свежестью, травой, тополем.

— Здравствуй, дедушка Герасим! — крикнул я седому, с бородой в два раза большей, чем у Андрея, старику и направился под навес, где они сидели вдвоем.

Старик тоже рад был нашему возвращению. За время, которое живем у них, все мы свыклись и были как родные.

Хороший старик Герасим. И ничего-то он не понимал ни в своей вере, ни в какой другой. Она его не касалась. Как он был батраком, так и остался. Он рано овдовел, детей не было, вторично жениться не пожелал и прижился в семье Синельковых как свой. Сколько мы ни шутили над ним, чтобы он женился, старик только посмеивался в седые усы.

— Доброе утро, дядя Андрей! Жива твоя лошадь?

— Спасибо, пока не слегла. На базар, что ль, ее свести, на махан татарам. Да ехать не на чем будет. Садись с нами, курить угости. Как спалось?

— Хорошо, дядя Андрей. Только гром резанул прямо в окно.

— И слава богу, что врешь складно. А мне бы пора домой, чай, ждут. Куда пропал три дня?

— Дом твой не уйдет. Мы еще сходим на базар глаза продавать. Пойдешь?

— А то разь утерплю! Две пары валенок захватил с собой. Продам по дешевке. Зимой готовь сапоги, а летом валенки. О-ох, грамотеи! — невесть с чего заключил он. — Беда с вами.

Мы закурили. Герасим не только не курил, но отодвинулся от дыма, чем потешил Андрея.

— Самогон небось пьешь? — спросил его Андрей.

— Самогон из хлеба.

Я спросил Герасима, не был ли кто у меня, не заезжал ли. Часто прямо на квартиру заезжали к нам из волостей председатели или секретари. А дальние здесь и ночевали.

Как хозяйке, так и Герасиму мы, уезжая, наказывали, чтобы они расспрашивали, кто бывал, по каким делам.

— Был у тебя третьеводни Михалкин.

— Что говорил?

— Вроде что-то разладилось с этими… как их? — бедными комитетами у него.

Михалкин, мордвин, член уисполкома, храбрый и настойчивый. Прошлой зимой он участвовал в подавлении кулацко-белогвардейского восстания в Вернадовке. Он взял с собой отряд мордвы, и кто верхами на лошадях, кто на санях помчались в пекло восстания.

Второй отряд из татарской волости. Им руководил тоже член уисполкома Девлеткильдеев.

Михалкин в этом бою потерял австрийскую трубку с длиннейшим мундштуком и медной цепочкой. Горевал об этом не меньше, чем Тарас Бульба по своей люльке…