— Еще бы! — поддакнул он. — Он очень волевой человек.

— Я тоже. В конце концов, я же его дочь! — сказала Дебора. — К тому же я здорово повзрослела. Мне уже почти двадцать.

— Да, — ответил он. — И ты очень красивая.

— Я не это хотела сказать, — смутилась она.

— Я знаю. Я просто хотел сменить тему и перейти к чему-то более важному.

— А ты разве не хочешь выслушать продолжение моих приключений? — смутившись, спросила она.

— Давай как-нибудь в другой раз…

Он придвинулся на расстояние вытянутой руки, но по-прежнему не касался ее.

— А мне было бы интересно услышать про твою учебу в семинарии.

— Это неправда. По крайней мере, не сейчас, — прошептал он.

— С чего такая уверенность?

— Дебора! — настаивал он. — Я же могу читать твои мысли. Ты сейчас напугана и чувствуешь себя виноватой.

Она опустила голову, стиснула кулаки и сказала:

— Да, ты прав. Напугана — это естественно! Я только не понимаю, откуда это чувство вины…

Он протянул руку, поднял ее подбородок и заглянул в глаза.

— Ты боишься, что поступаешь дурно, — едва различимо проговорил он. — Но это не так, Дебора. Поверь мне, в том, что мы чувствуем друг к другу, нет ничего дурного.

Рука нежно скользнула вниз к ее плечу.

— Тим, что с нами будет?

— Сегодня? Завтра? Через неделю? Не знаю, Дебора, и мне все равно. Я только знаю, что сейчас я с тобой, что я тебя люблю и никуда не отпущу.

Их разделяли несколько дюймов. У нее было такое чувство, что все три года разлуки она провисела на краю пропасти.

И она перестала себя сдерживать. Она обвила руками его шею и поцеловала.

Ей вспомнился поцелуй с Ави. Теперь она понимала, в чем разница.

Они сжимали друг друга в объятиях, и Тим прошептал:

— Дебора, я не верю, что это грех!

Она безмолвно кивнула, не выпуская его из объятий.

Оба нервничали, но страха не было. Оба абсолютно невинные, они интуитивно знали приемы любовного акта.

И это было для них еще одним знаком того, что все, творимое ими, предначертано им свыше.

Так в роще на берегу Галилейского моря будущий пастор и дочь раввина довели до логического конца страсть, вспыхнувшую в тот далекий вечер накануне еврейского шабата.

Дебора называла его просто Тим. За ужином она представила его друзьям как своего американского гостя. Все тактично воздержались от вопросов о роде его занятий на родине. Для них более существенно было другое: как долго он здесь пробудет?

Тим взглянул на Дебору, надеясь прочесть ответ в ее глазах, но ее взгляд говорил только одно: «Мне тоже хотелось бы это знать».

— Не подумай, что мы суем свой нос в чужие дела, — пояснил Боаз. — Нас это интересует потому, что в кибуце правило: всякий, кто остается здесь дольше двух ночей, обязан взять на себя часть работы.

Тим моментально оживился:

— Какую работу вы мне хотите поручить?

— Со скотом приходилось иметь дело?

— К сожалению, нет, — извиняющимся тоном сказал Тим. — Но в Америке я ухаживал за садом. Я буду счастлив работать в поле.

— Вот и чудесно, — объявил Боаз. — Только не забудь надеть панаму и намазаться лосьоном от солнца. Не то станешь красный, как помидор, и тебя по ошибке сорвут.

Тима разместили в домике с двумя волонтерами из Австралии. Но все понимали, что это не более чем проформа.

В последнее время Дебора жила в одном шрифе с Ханной Явец, которая, по счастливому совпадению, сейчас находилась на ежегодных сборах в корпусе военных связистов. Таким образом, влюбленные на эти немногие отведенные им дни обрели место, принадлежавшее только им двоим.

Каждый день они бок о бок трудились в поле, и это была для них первая возможность наговориться вдоволь и узнать друг друга, не оглядываясь на стрелку часов, приближающуюся к полуночи, — как было когда-то в шабат.

И после каждой ночи, проведенной в объятиях друг друга, мысль о том, что их любовь может быть греховной, таяла, как утренний туман над озером.

Они уже были мужем и женой, и ни одна земная сила не могла их разлучить. Почему они не могут оставаться ими навеки?

На самом деле только этот вопрос и сверлил Деборе мозг.

Может ли она просить его остаться?

Что, если он попросит ее уехать с ним?

Деборе хотелось делить с Тимом все его переживания. Отвергнув его доводы, что главное в эти бесценные дни — быть вместе, она добилась у начальства разрешения свозить его к святым местам его веры.