— Однажды я доехал отсюда до ворот кибуца за семь минут тринадцать секунд. Хочешь, побьем рекорд?

Дебора подумала о многочисленных поворотах дороги и предложила свой вариант:

— Может, лучше побьем рекорд в медленной езде?

Ави бросил на нее многозначительный взгляд.

— Отлично. — Глаза у него заблестели. — Поедем так медленно, как ты захочешь.

Спустя двадцать минут он остановил машину в тихом уголке неподалеку от полей Кфар Ха-Шарона. Внизу жемчужные воды Галилейского моря переливались лунным светом.

Ави повернулся к Деборе и нежно тронул за плечо.

— Не боишься? — прошептал он.

— С чего бы? — не поняла она, стараясь говорить небрежно.

— Дочь раввина, должно быть, вела очень замкнутую жизнь…

Она посмотрела на него и согласилась:

— Ты прав. Мне немного… не по себе. К тому же ты сам говорил, что кибуцники — как братья и сестры.

— Да, это так, — тихо сказал он. — Но мы ведь с тобой вместе не росли. Для меня ты просто привлекательная женщина.

Ави не догадывался, какое впечатление произведут на нее его слова. Ее будто молнией ударило. За ее без малого двадцать лет к ней относились как к девочке и девушке — «шейн-майдель», как к симпатичному юному созданию, — но никогда как к женщине. Но что самое поразительное — она сейчас и чувствовала себя женщиной.

Она с готовностью приникла к Ави, стремясь получить удовольствие от его поцелуя и одновременно боясь, как бы он не зашел слишком далеко.

Слишком далеко, однако, зашли его вопросы.

— Почему тебя родители в Израиль отправили?

Она заколебалась, потом неубедительно сказала:

— Обычные причины…

— Нет, Дебора, — твердо заявил он. — Я достаточно долго жил в кибуце, чтобы отличить добровольца от ссыльного. У тебя был с кем-то роман?

Она опустила голову.

— И он им не понравился?

На сей раз она утвердительно кивнула.

— И что, помогло? — тихо спросил Ави.

— Что?

— Разлука тебя излечила?

— Я не была больна, — с ударением произнесла она.

Помолчав, Ави спросил:

— И ты все еще к нему что-то чувствуешь? В своем сердце?

Эти чувства, о которых он спрашивал, так долго были под спудом, что теперь Деборе захотелось крикнуть: «Он единственный человек на всей земле, который любил меня за то, что я такая, как есть!»

Но она не крикнула, а едва слышно ответила:

— Да… Думаю, что да.

Ави продолжал деликатно мучить ее вопросами.

— Вы переписываетесь?

Она помотала головой.

— У меня нет его адреса.

— А твой у него есть?

Она опять помотала головой.

На лице Ави мелькнула надежда. Или облегчение?

— Тогда это только вопрос времени, — пробормотал он. — Рано или поздно, когда ты свое отгорюешь, ты будешь свободна.

Дебора пожала плечами.

— Наверное.

Он обхватил ее за плечи и прошептал:

— А когда это произойдет, я надеюсь оказаться рядом.

Затем, желая подбодрить ее, он весело объявил:

— Давай-ка я тебя отвезу домой. Мне к шести надо быть на базе.

Мотор взревел, он перевел ручку скоростей, выехал на дорогу и загнал машину на стоянку.

— А как ты туда доберешься? — спросила она, пока они шли к ее новому шрифу.

— Проголосую, как еще?

— А это не опасно?

— Нет, — отшутился он. — Здесь смело можно ловить попутку. Для тебя опасно лишь оказаться наедине с израильским водителем в его машине.

Он сжал ей руку, поцеловал в щеку, повернулся и зашагал по гравиевой дороге, быстро растворившись в темноте.

Дебора стояла и смотрела ему вслед. Она вдруг поняла, что его бравада скрывает ранимость и постоянный страх, каким должна быть исполнена жизнь, протекающая всего в шестидесяти секундах от смерти.

Она всем сердцем желала, чтобы симпатия к Ави помогла ей забыть Тимоти.

Самолет приземлился в римском аэропорту Леонардо да Винчи ранним утром. Там пятерых семинаристов ждал автобус, который должен был доставить их через охряные горы Умбрии в Перуджу.

Когда въезжали в город, отец Девлин повествовал им о многочисленных культурах, остатки которых существовали здесь бок о бок, — этрусской, романской, каролингской, раннем и позднем Возрождении, — как напоминание о том, что цивилизации приходят и уходят, а Вера остается.

— А самое важное, пожалуй, то, — витиевато закончил отец Девлин, — что Перуджа является родиной единственного плотского удовольствия, не считающегося смертным грехом. Я, разумеется, говорю о шоколаде.

Автобус подкатил к итальянскому университету для иностранных студентов Оспицио Сан-Кристофоро, в каких-то нескольких кварталах от палаццо Галленга восемнадцатого века.