В руках берданка. Рилькен вскакивает, выхватывает браунинг.

Рилькен. Ружье на пол!

Человек роняет берданку. Это баронесса Рилькен.

Руки поднять.

Баронесса. Сон, сон, сон...

Рилькен. Господи...

Баронесса берет его руку с браунингом, молча целует ее.

(Задыхаясь). Мама.

Баронесса. Тебе... позволили?

Рилькен. Почему этот... маскарад?

Баронесса. Потом. (Трет ему руки). Ледяшки. К огню. Грей руки. Как ты попал в Кронштадт, Сева?

Рилькен (с усмешкой). В международном вагоне, на перроне — почетный караул. Ну? О себе.

Баронесса. Горбишься по-прежнему. Это не маскарад, Сева, это служба. Сторож в цейхгаузе. Мне доверяют. Не горбись. Не был дома три года, четыре месяца. И все-таки сон.

Рилькен. Развяжу башлык.

Баронесса. Грей руки. Сама, я все сама. Чаю, да? Сахарин кончился. Постные конфетки — тоже. Но ничего, Сева, ничего — есть картошка. Мерзлая, но ничего, главное — живой. Надолго?

Рилькен. Навсегда. Где Ширмановский?

Баронесса. Ширмановский? Какой Ширмановский? А-а. Его расстреляли. Давно.

Рилькен. Костромитинов?

Баронесса. Этот в Крым убежал, по-моему к Врангелю. Сева, ну их. Как добился — сюда? Простили? Они тебя за борт хотели... Как гнались за тобой, визжали, улюлюкали, боже мой. Что — ты им сейчас нужен?

Рилькен (усмехнулся). Очень. Потом, мама. У нас будет много времени. Козловский в Кронштадте?

Баронесса (киво,ет). И большой начальник.

Рилькен. Где живет?

Баронесса. По-прежнему — над нами. Его не уплотняли. Это называется — военспец. Он ведь, Сева, при всех режимах. Сева, а уши, уши... (Трет ему уши).

Рилькен. Зови его сюда.

Баронесса. Господь с тобой, ночь.

Рилькен. Рассвет. Не пойдешь — я сам.

Баронесса. Сева, я боюсь и... это же неприлично — врываться ночью. Хорошо, я пойду. (Пошла к дверямвернулась, тихо). А ему можно, что ты... вернулся?

Рилькен. Ему — можно.

Баронесса уходит. Рилькен нервничает, поправляет покосившуюся гравюру Адмиралтейства. Постоял перед моделью корабля. Входит баронесса.

Придет?

Баронесса. Вышла неловкость — он дезабилье. Боже, изумился. Придет.

Рилькен. Давно ты была в Петрограде? Ну, что там?

Баронесса. Ну что? В Лебяжьей Канавке нет воды. Памятник Александру Третьему зашили досками. А Николая Первого перед дворцом — холстом, почему-то красным. Солдафон и парвеню, хотя и из дома Романовых. Ах, Сева, что ни говори, это была вырождающаяся семья, надо смотреть правде в глаза. Не слушаешь?

Рилькен. Почему не идет?

Баронесса. Что еще? Фонари не горят, кошек всех съели.

Рилькен. Баррикады на Петроградской? Бои?

Баронесса. Сева, это недоразумение. Баррикад на Петроградской нет. И боев. Там есть — эта... барахолка. Оладьи хочешь? Баррикады! Да если б и были — их тут же растащат на дрова. Цены дикие, Сева, я в ужасе. Фунт мяса — тридцать тысяч рублей. Сахар-рафинад — двадцать три тысячи. Но кто же нынче себе позволит пить чай — внакладку, а не вприкуску? Соль... А если пойти самому, Сева?

Рилькен. Куда?

Баронесса. Им нужны военспецы. Они простят.

Рилькен. Так сколько же стоит соль? (Пауза). Рассказывай дальше, мама.

Баронесса. Рассказывать можно всю ночь и еще тысячу. Роман, роман, Сева. Эжен Сю. И в Крестах сидела, и на Гороховой, два. Там ведь, Сева, ЧК, чрезвычайка.

Рилькен. За что?

Баронесса. За тебя. Но ты не думай. Там тоже жизнь, Сева.