Катя. ...В тюрьму бы угодил. Ты в охранке меченный. Ах, Федя, так боюсь за тебя, так боюсь... И... завидую. Ленина увидишь...

На мостике с грифонами появился Игнатий.

Федор (обнимает Катю). С приданым как?

Катя. Да маменька сулят...

Игнатий, скользнув по Кате и Федору глазами, исчезает за углом.

Не шпик?

Федор. Прохожий. У шпика глаз как сверло. А у этого — посторонний.

Катя. Вчера хвост в типографию чуть не привела. Несла шрифты, оглянулась — так и есть... Я в переулок — он в переулок. Я в конку — он в конку. Проходной двор, спасибо, спас.

Федор. Часто оглядываться тоже опасно.

Катя. Я не часто.

Они садятся на скамейку у ограды.

Давеча опять ректор вызывал: совместимо ли, спрашивает, с наукой ваше нигилистическое выступление на сходке? А я его спрашиваю: совместимы ли с наукой ваши доносы на курсисток в охранное отделение? Как ты думаешь, Федя, вылечу я с курсов?

Федор. А как же! Кубарем! И леший с ними, с курсами, с ректором! Да здравствует революция!

Катя. Тише.

Федор. Ты на Тентелевский завтра идешь?

Катя. Завтра.

Федор. Захвати. (Вынимает из-за пазухи несколько тоненьких листочков). В цехах разбросай, в уборных. Прокламация новогодняя. Как тентелевцы твои, поддержат путиловцев?

Катя (печально). В механическом слушали меня хорошо, а в кислотной только что не побили. Там все деревенские, псковичи... Семьями повалили за городской копейкой. Лица от анилина и хромкалия шафранные, рубахи в клочьях, груди вдавленные. «Пущай путиловские бунтуют, они городские, а мы тут временные, нам не с руки...» Отсталый народ.

Федор. В Баку пятьдесят тысяч бастовало, — думаешь, все передовые? Не меньшевики ли тебе на Тентелеве обедню портят? Эх, чешутся кулаки!.. Паспорт авось Марфа добыть не поспеет!

Катя. Марфа-то! (Внезапно прижимается к Федору). Приданое маменька посулили...

С мостика спускается пара.

Он (мрачно). Ситный-то взяла, тетеря, с изюмом?

Она. С изюмом.

Он. А заварка есть?

Она. Есть заварка.

Он. «Высоцкий и сыновья»?

Она. «Высоцкий и сыновья».

Он (зевает). А то вчерась сели пить чай, а заварка — индийский развесной. Ни к дьяволу не заваривается!

Проходят.

Федор. С наступающим!

Он и она, хмуро поглядев на Федора, уходят не ответив.

Весело живут, черти!

Порыв ветра сбил картуз с головы Федора, он погнался за ним, побежала за картузом Катя, поймала картуз, напялила ему на голову, поцеловала Федора.

Катя. Федя, нам надо поклясться.

Федор. Поклясться? В чем?

Катя. Надо. Непременно... Повторяй за мной. Клянусь...

Федор. Зачем, Катя?

Катя. Ведь завтра скажем друг дружке: до свидания... Новый год завтра, Федя. (Оглядывается, берет его за руку). Давай. (Пауза. Говорит шепотом, видно, уже давно придуманные и продуманные слова). Повторяй за мной. Клянусь...

Федор. Ну... клянусь.

Катя (шепотом). Всю жизнь, без остатка, отдать делу народа. Клянусь!

Ее возбуждение передается Федору.

Федор (шепотом). Клянусь!

Катя (шепотом). Никогда и нигде, как бы трудно ни было, делу народа не изменять. Клянусь!

Федор. Клянусь!

Катя (шепотом). Будешь ли ты рядом или далеко... в тюрьме ли, на каторге ли, — я всегда буду с тобой вместе, Федор, как и ты со мной. Клянусь!

Федор (шепотом). Клянусь!

Катя (шепотом). И смерть не сможет разлучить нас. Клянусь!

Федор (шепотом). И смерть, Катя!

Катя. Вот и всё. (Берет руки Федора, молча прижимает их к сердцу). Вот и всё.

Они уходят по набережной, взяв друг друга за руки. Уже спустились сумерки и зажглись в тумане ровные линии газовых рожков. Где-то кричит газетчик надтреснутым голосом: «Путешествие государя императора! Отравление гусиным жиром! «Биржевые ведомости»», вечерний выпуск!..» Прижимаясь к ограде, пряча под полою пальто какой-то предмет, крадется Игнатий. Газетчик выходит на набережную. Игнатий исчезает.