Шрифт:
– Я знаю. Просто неуютно как-то видеть тебя так, без одеяла.
Она улыбается и наклоняется поцеловать его в уголок челюсти. Он закидывает голову и погружается в ощущения.
Ее руки скользят по его телу,
твердые
твердые
твердые прикосновения. Его грудь вздымается навстречу ее пальцам. Она шепчет тихо-тихо, целуя его в шею, в лицо, в уши:
– Ты в порядке?
Он кивает. Это место – самое сильное впечатление за всю его жизнь, и нет ничего лучше прикосновений Люси, ничего, даже ощущение теплой воды на холодной коже, даже первый вкус сахара на языке. Лучше, чем быстрый секс или еще более быстрый спуск на байке.
– Ты будто что-то напеваешь, – смеется она.
– Я в раю.
Она застывает, ее руки замирают у него на груди.
– Нет, ты не в раю.
– Да я не в этом смысле. Успокойся. Я имел в виду метафорически.
Отклонившись назад, она внимательно его разглядывает.
– Ты думаешь, я сошел с ума, правда? Думаешь, это все безумие, – говорит он: внезапно ему становится неуютно под ее пристальным серо-зеленым взглядом.
– Да, – отвечает она, опять прижавшись к нему. Легонько кусает за ухо. Тянет за волосы. – Нет.
Поерзав, она придвигается поближе:
– В наших отношениях полно абсурда.
– По большей части никакого абсурда нет, – отвечает он, почему-то задетый. – Мы не абсурдны. Просто…
Он задумывается в поисках подходящих слов, потом сдается, смеясь:
– … Ты мертва, а я в данный момент типа где-то посредине.
– Ах, это, – произносит она ему в шею. – Пустяки, ни разу не абсурдно.
Его руки находят талию, ребра, грудь. Они просто чешутся от дикого нетерпения ощутить ее всю.
Какая-то его часть понимает, что Люси на ощупь такая, какой и должна быть девушка – мягкие изгибы, и кожа, которая откликается на его прикосновения, и полуслова-полувздохи, слетающие с ее губ – но в целом он думает, что Люси невозможно сравнить ни с какой другой девушкой. Она мягче; и голос у нее самый лучший. Он хватает ее за бедра, сжимает. Помимо воли с его губ срывается стон наслаждения.
Но она вдруг улыбается.
– А ты любишь тискать за бедра.
– Что? – Он поднимает голову, пытаясь прочитать настроение в ее глазах. Они голодного, медово-коричневого цвета.
– На фотке с твоей бывшей девушкой?
– Ты имеешь в виду фото с Тринити с зимнего бала?
Она кивает.
– Ты там ее за бедра держишь. Держишь их так, будто ты их познал.
Он чувствует, как улыбка расползается по лицу:
– Господи, какая же ты девчонка. «Будто я их познал». Да что это вообще значит?
– Будто ты держишься за них далеко не в первый раз.
– Давай не будем сейчас говорить о моей бывшей девушке, пожалуйста.
– Я серьезно. Ты не скучаешь по девушке, которую можно было бы хватать?
– Нет.
Недоверчивый взгляд.
– Мне хочется этого с тобой, это правда. Но секс сам по себе не нужен мне настолько, чтобы отправиться за ним куда-то еще.
Она явно сдерживает улыбку, хотя Колину непонятно, почему.
– Давай, смейся, – бурчит он. – Я с ума схожу по тебе и по твоим бедрам, которые нельзя потискать.
Люси улыбается так, что заряда хватило бы на освещение небольшого городка.
– Ты очень горячая девушка.
Чтобы доказать, что он ошибается, она сгребает пригоршню снега со спинки скамейки и прикладывает к груди. Снег так и лежит там, мерцая и переливаясь в неземном голубом свете. Мало-помалу ее кожа впитывает снег. Он решает, что их тела, должно быть, похожи на воров или на старьевщиков, собирающих все, что плохо лежит, чтобы поддерживать форму. И теперь его девушка состоит из снега и красоты.
– Расскажи мне что-нибудь, – просит она.
Он смотрит в необъятное небо, и тут в его голове возникает картинка.
– У моих родителей была такая огромная двуспальная кровать. В ногах стоял деревянный сундук, который бабушка им прислала из Тьбета или Таиланда, в общем, откуда-то оттуда. Я скакал на кровати и сломал себе ключицу об угол этого сундука.
Люси страдальчески морщится, будто сама сломала ключицу, и ему становится смешно: ну как она может себе что-то сломать?
– И вот мама потащила меня в больницу, и меня засунули в самый неудобный на свете гипс. Мне было почти шесть, и мы прозвали эту штуку Полкой. Это было как раз перед тем, как они погибли.