В глазах Дункана сквозило беспокойство, однако оно исчезло, когда он увидел улыбку на лице Марии. В последнее время она нечасто улыбалась.

— Идите сюда, — позвала она.

— Ты ее закопала? — осторожно спросил Саймон.

Мария кивнула и рукой показала на холмик свежей земли.

— Слава богу, — выдохнула Фло с облегчением.

— Ты волновалась за нее, Флосси? — спросил Дункан.

— Ведь уже холодно, — сказала она.

— Скелеты не мерзнут, правда? — спросил Саймон.

— Правда, — ответила Мария. — Они не мерзнут.

— Я знаю, что они больше ничего не чувствуют, но я рад, что мама и папа теперь вместе, — сказал Саймон. — Вот и все.

— А мне очень жалко маленькую девочку, которая лежит в могиле одна, — произнесла Фло, нахмурив лоб.

Мария думала о том, чтобы перенести могилу Хэтауэй, похоронить ее вместе с Софи и Гордоном. Но одним из последних желаний Софи было, чтобы Мария присматривала за ее могилой, следила, чтобы каменный ангел оставался на месте. Поэтому Мария оставила ее на берегу реки.

— С ней все будет в порядке, Флосси, — сказал Дункан, обнимая ее. — Тебе не нужно больше беспокоиться.

— По крайней мере на День благодарения все будет как обычно, — сказал Саймон. — Поедем к бабушке.

— Да, — отозвалась Мария, улыбнувшись Дункану. Поскольку его мать уехала во Флориду, а Джеми остался с Алисией и ее родителями, ему предстояло провести праздник в одиночестве, однако Хэлли пригласила его прийти вместе с Марией, Саймоном и Фло к ней домой.

— Каждый год дядя Питер говорит, что у нас будут хот-доги, и каждый год мы едим индейку, — рассмеялся Саймон.

— Дядя Питер всегда будет с вами, — заметила Мария.

— Да, только грустно… ну, ты знаешь… — сказала Фло.

— Что мамы и папы там не будет, — закончил Саймон.

— Это действительно грустно, — согласилась Мария.

— Мы забудем их? — спросил племянник.

— Вы никогда их не забудете, — сказала Мария. — Вы всегда будете помнить ваших родителей. — И она верила в свои слова. Произнося их, Мария вспоминала как она, Софи и Нелл, когда им было восемь и одиннадцать лет, играли на лугу в поселенцев. Землю сковали заморозки, и ноябрьский ветер свистел у них в ушах. С подветренной стороны сосновой рощи Мария нашла овражек; девочки спрятались там, представляя себе, как жили поселенцы в свою первую зиму на новых местах. Софи вытащила из кармана начатый шоколадный батончик, и они по очереди откусывали от него.

— У поселенцев не было шоколада, — сказала Нелл, объявляя батончик вне закона.

— В нужде все средства хороши, — уверенно ответила на это Софи.

Мария точно запомнила слова, сказанные сестрой, когда той было всего восемь лет. Смеясь, она пересказала эту историю Дункану и детям.

Сначала они тоже рассмеялись, но потом Саймон спросил:

— А что тут такого смешного?

— Для восьмилетней девочки это очень странные слова, — заметила Мария.

— Мне все равно, смешно это или нет, — вмешалась Фло. — Мне понравилась история.

— Мы должны рассказывать побольше историй про маму, — сказал Саймон.

— И про папу, — добавила девочка.

— Мы будем рассказывать и рассказывать, и никогда не перестанем, — произнес Саймон.

— Никогда не перестанем, — согласилась Мария.

Они все уже тряслись от холода и решили поскорее вернуться на шлюпку и включить отопление в каюте. Солнце спряталось за облаками. С неба упала одинокая снежинка, за ней еще одна, и еще. Мария встала на планшире и помогла Саймону забраться в шлюпку. Потом обернулась к Дункану, стоявшему на мелководье в своих высоких резиновых сапогах, и протянула руки за Фло. Дункан поднял девочку вверх — как будто она летела по воздуху, маленький ангел в теплых одежках — и передал Марии.

— Готовы? — спросил он, поднимаясь на борт.

— Готовы, — ответили они, забившись в каюту.

Дункан запустил моторы и развернул шлюпку носом к ветру. Они вышли из бухты и поплыли прочь от островов Духов — домой.

«Вот куда отправляют плохих девочек».

От кого я впервые услышала эти слова? От матери или от отца? А может, от бабушки? Сейчас я не могу этого вспомнить, однако каждый раз, когда я проезжаю по Шор-роуд, они звучат у меня в ушах. Во времена моего детства женская тюрьма больше походила на частную школу: здание из красного кирпича, окруженное прекрасными дубами и кленами, с клумбами золотистых бархатцев у входа. Его мирный, пасторальный вид делал эти слова — вот куда отправляют плохих девочек — еще более зловещими.

Если нам приходилось ехать по дороге, соединяющей Олд-Лайм и Ниантик, красное кирпичное здание неизбежно привлекало мой взгляд. Я спрашивала себя: что значит «плохие девочки»? Насколько «плохие»? Кто решает, кому отправляться сюда? Я знала, что хорошо и что плохо. Я ведь была хорошей девочкой. Я слушалась родителей, меня любили учителя. Мне не о чем было беспокоиться. Передо мной лежала дорога всех хороших девочек: я должна была поступить в колледж, сделать отличную карьеру, влюбиться, выйти замуж и жить счастливо до конца своих дней. Я представляла себе элегантный дом за красивым забором. И все-таки я не могла не обращать внимания на это пристанище обреченных, лагерь отверженных, и я спрашивала себя…