— Боюсь, как бы пролетарии мстить не начали, — поделился опасениями отец Мавродий. — Мы создали прецедент, в ответ на который Боевой Комитет может устроить инцидент, когда подпольщикам будет выгодно разыграть карту угнетённых рабов.

— Раб мстит сразу или никогда, — отрубил Щавель. — Такова его низменная суть. Раб может наброситься, ослеплённый яростью, будучи в состоянии аффекта, но когда истерика прошла, раб мстить не станет, у него на это духу не хватит. Рабы трусливы, оттого и готовы нести пожизненный плен. У них нет ни храбрости, ни чести, ни чувства долга. Если раб не отомстил в гневе, он потом на прямое действие не решится. Будет всю жизнь строить планы, лелеять потаённую злобу и мелко пакостить. Либо начнёт уговаривать себя простить обидчика. Есть у рабов такая религия всепрощения.

— Это наше Троебожие, которым мы окормляем паству невольников смирения ради, — усмехнулся отец Мавродий. — Пантеон её состоит из бога Терпилы, сына Отца, потомственного раба, восставшего, жестоко наказанного, воскресшего и поучающего своим примером молящихся.

— Разумно, — сказал Щавель.

— Бог Отец научил Терпилу покорности и смирению, — священнику было приятно поговорить о работе, дабы отвлечься от земных забот и предстоящей встречи с мэром. — Бог Вседержитель взял в рабство Отца, по праву владел Сыном и жестоко наказал Его за непокорность, превратив в законченного Терпилу. Вседержителю, обладателю всего имущества, земного и небесного, в том числе, живого и говорящего, подателю от Своей милости благ и Судье, несут дань денежную и трудовое служение рабы Великой Руси. Доминирование доминанта, подобострастие подчинённого и попытка массы третьих лиц утешить и успокоить жертву агрессии доминанта являются основой поддержания экономически выгодной нам, господам, иерархии.

При этом греческий поп так залихватски цыкнул зубом, что даже вопросов не возникло, кто в Великом Муроме первый доминант в церковной иерархии.

Дабы не отстать, ингерманландский боярин рассудил со своей колокольни:

— Прощение, кротость, скромность, смирение — вот четыре столпа рабства, которые невольник сам обносит колючей проволокой покорности, чтобы мотать на зоне собственной воли пожизненный срок. Тем и отличается раб от свободного, что выбирает жизнь на коленях.

— Ибо ваистену! — провозгласил аккламацию своей конфессии настоятель храма Блаженных вкладчиков.

У казарм высокодуховные мужи простились. Благовоспитанный отец Мавродий сошёл с гостями, дабы проводить их до крыльца. Извозчик не должен был слышать тайное напутствие.

— Ночью может быть дело, — вполголоса уведомил он, заговорщицки склонившись к боярину. — Если что, прибуду сам или пришлю нарочного. Пароль «Рыба-меч»!

Он пожал отцу и сыну руку, отвернулся, ступил на подножку.

— А отзыв? — напомнил Щавель.

— Отзыв?

— Ну да, отзыв на пароль. Если есть пароль, к нему должен быть отзыв, чтобы посланец знал, с кем имеет дело.

Сбитый с толку грек выглядел глупо.

— Отзыв…

— Рыба-shit, — брякнул Жёлудь.

— Пусть будет «Рыба-щит»! — обрадовался решению проблемы священник-детектив, сел в экипаж и укатил в мэрию.

Со стороны их можно было принять за молодого и пожилого помещиков-повес, бросивших усадьбу ради столичной гулянки. Дежуривший в будке у входа часовой напрягся, но присмотрелся и пропустил.

— Батя, кто из вас китайца завалил, выяснили? — спросил Жёлудь, когда поднимались по лестнице.

— Обо что? — не понял Щавель.

— Вы же оба стреляли, — выдал Жёлудь. — Я с попом в машине сидел, но там так трясло, что я думаю, это ты заполевал террориста.

В театре Великого Мурома сладко запели кастраты.

Господинчик в сером сюртучке скрючился на стульчаке люфтклозета в конце административного этажа.

— Нет, чтобы писать карандашом на газетной бумаге, — сетовал он в пустоту сортирной кабинки. — Нет! Всякий творец несёт своё детище чуть ли не на глянце. Думают, что от этого произведение выиграет, дятлы пафосные! — истово комкаемый лист колол потные от натуги ладошки. — Зараза, ну и мажутся же эти чернила. И трусы не отстираешь, и для геморроя вряд ли полезно. Из чего вы их делаете, кифареды постомдернизма? — горестно вопросил господинчик, расправил помягчевшую бумажку, по привычке глянул текст, прежде чем разорвать вдоль. — Какие ростовщики? Кому трагедии Вышнего Волочка интересны? Про вампиров надо писать, про любовь, про Москву. Нахрен вы нам нужны, захолустные дарования!

Тоскливый вой драматического цербера был гласом вопиющего в пустыне театральной мансарды. Яркая жизнь била ключом внизу, где горели огни рампы, замер наполненный зрительским вниманием зал, а по сцене вышагивали измазанные сажей певцы в кучерявых негритянских париках. В театральное межсезонье гоняли проверенную веками классику, оперу «Хижина дяди Тома». Смиренный негр преклонных годов, адепт культа Троебожия, претерпевал от аболиционистов и коммунистов разные муки, стойко храня верность хозяину и церкви. И когда злодей Джанго по кличке Раскованный запорол старого раба насмерть, бог Вседержитель спустился с небес на верёвочках, спел арию и воскресил дядю Тома. Зрители утирали слёзы, слушая благозвучный хор кастратов, поющих осанну Вседержителю. Чёрного злодея Джанго постигла ужасная кара от сабли Себастьяны Перейры, португальского работорговца, известного справедливыми ценами, а родня окружила ожившего дядю Тома, который стал теперь зомби, и повела на огород.

В паузах между музыкальными выступлениями артисты громко топали по гулким доскам концертными туфлями, а через щели под сценой, из-за кулис и с лож осветителей на праздную буржуазию глядели злые глаза угнетённого пролетариата. Пламя классового антагонизма горело в их пылающих сердцах, грозя вот-вот вырваться наружу и испепелить услаждающихся тяжким актёрским трудом сибаритов. Профсоюз работников сцены был в курсе свершившегося на Болотной стороне произвола купеческих наймитов и желал отомстить.