Но японцы, несмотря на чудовищный по своей губительности огонь, продолжали рваться к шхунам. И чем дальше – тем сильнее. Видимо, понимая свою обреченность. И с яростью крыс, загнанных в угол, стремились добраться до своего противника.

Апраксин же словно дразнил их, лавируя в четырех-пяти кабельтовых перед ощутимо редеющей колонной. Очень помогало то, что все команды давались не только сигнальными флажками, но и разноцветными сигнальными ракетами, которые взмывали довольно высоко и отчетливо наблюдались даже в пылу сражения.

Несколько раз шхуны инициировали шашки, устанавливая дымовую завесу, и занимали более удачное положение, обходя колонну. Тяжелый дым стелился по воде и приводил к многочисленным столкновениям. Да и вообще дразнил еще больше. Ведь кильватер шхун, банящих орудия, проходил совсем рядом к противнику. Однако, когда дым развеивался, все начиналось заново.

Эта жуткая игра в кошки-мышки продолжалась до самой ночи, измотав как японцев, что шли не только под парусами, но и на веслах, так и русских. Да, конечно, многочисленные лебедки и механизмы, которыми шхуны типа «Москва» были напичканы, сильно помогали, как и сама организация парусов. Но все одно – весь день напряжения и беготни сказался самым негативным образом. Поэтому, улучив момент, Апраксин вновь приказал ставить дымовую завесу уже в сумерках, под прикрытием которой отошел мористей. И уже оттуда отметил, что японцы зажигают фонари и разворачиваются к берегу. Бой закончился. По крайней мере, на сегодня.

– Пушки такого издевательства долго не выдержат, – сухо отметил Федор Матвеевич.

– Отец обещал последним караваном отправить смену. К весне придет.

– Человек предполагает, а Бог располагает.

– Все так, – устало кивнул Владимир. – Но и эти пока выдерживают.

– Я боялся, что взорвутся уже сегодня. Банили-то сколько раз. Слишком тяжелая нагрузка на них. Сам видел, сколько ошметков ведущих поясков выковыривали. Каждый выстрел могла случиться трагедия.

– Не переживай, Федор Матвеевич. Думаю, больше так стрелять в этом году не придется.

– Считаешь, что это весь их флот? – с едва заметной усмешкой поинтересовался Апраксин.

– Нет, что ты. Конечно, нет. Кораблей у них еще изрядно осталось. Тут дело в другом. Ведь разгромили мы их совершенно. Даже не столько сражались, сколько издевались. А еще добавь к этому эпизод с крепостью и последующей полевой битвой. Понимаешь? Нет? Мы показали, что даже многократно меньшими силами можем бить их. Сегун, я уверен, уже знает в деталях все события. Для того и приказал не преследовать отступающих. Отец говорил, что, продемонстрировав силу, нужно дать время, дабы испугались. Поэтому, чем больше разбитых войск вернется домой, тем меньше шанс серьезного сопротивления.

– Но ваш отец также говорил о том, что разбит только тот враг, что уничтожен.

– Тоже верно, – охотно согласился Владимир. – Но не в этом случае. У нас разве есть силы их уничтожить? Нет. А если и были бы, то зачем нам это? Что даст? Поэтому, великодушно отпустив разбитых противников домой, мы не только подорвем их боевой дух, но и снизим накал страстей. Сегун не сможет использовать фактор страха, дескать, мы пришли их всех вырезать. Это ведь не будет совпадать с реальностью. Очень маловероятно, что тот, кто пришел вырезать людей, позволит им уйти.

– Хм… – задумчиво произнес Апраксин. – В этом что-то есть…

– Именно поэтому завтра утром, если японцы не решатся нападать на нас, мы пошлем шлюпку и предложим им помощь. Наверняка среди них много раненых, в том числе и офицеров. Ну и поздравим их с мужеством.

Утром так и поступили.

Скученные сорок три корабля, преимущественно малые, жались к единственному уцелевшему крупному судно. И зализывали раны после чудовищного дня и не менее страшной ночи. Ведь им приходилось заниматься спасением своих моряков, что плавали в великом множестве на обломках. А потому сил для борьбы у них уже не было. Так что, когда эскадра из пяти шхун пошла на сближение, японцы лишь смотрели на нее с обреченной ненавистью и ужасом. Понимая, что никаких шансов на спасение у них нет. Поэтому, когда от шхун, занявших удобную позицию в четырех кабельтовых, отвалила шлюпка, многие вздохнули с облегчением.

Капитан-лейтенант Ибрагимов Александр Прохорович с трудом сдерживал волнение. Все-таки враг. Однако внешне это никак не проявлялось. Поднялся. Едва заметно поклонился вышедшему вперед лидеру и, дождавшись толмача, начал переговоры:

– Владимир Петрович, сын моего Государя и командующий его войсками в этих землях, шлет вам свое восхищение, – спокойно произнес Александр, делая паузу и давая толмачу перевести. – И спрашивает, нуждаетесь ли вы в помощи? Мы готовы прислать наших медиков и лекарства.

После того как толмач завершил эту фразу, на палубе зависла тишина. Никто, включая адмирала, не мог поверить в услышанное. Понимая, что нельзя ее затягивать, Ибрагимов продолжил:

– Он считает, что сражение свершилось и нет смысла дальше проливать кровь. Но уважение к воинам, что так доблестно и самоотверженно сражались, не позволяет ему уйти просто так, не оказав вам помощь и поддержку. – После чего поклонился уже чуть сильнее, впрочем, не нарушая нормы японского этикета…

Конечно, японцы отказались от помощи, но сам поступок запомнили, чего Владимир и добивался. Да и новость о том, что русские их не будут добивать, сильно взбодрила людей. Вдохнула надежду и подарила облегчение. Ведь теперь, встав на якорях, можно было немного передохнуть. После чего с чистой совестью возвращаться в море Эдо. Их миссия провалилась. Но видит Аматэрасу Оомиками [65] – против такого врага они были бес-сильны.