— Не-не — поправил меня «убитый» — Давай так — когда т е б я убьют камнем, я возьму гранату, зажму ее вот так в правой руке, я ведь правша, потом ухвачусь за….

Спустя минуту я узнал, как снарядить гранату к бою и как ее правильно метать, включая предостережение о крутых склонах, с коих снаряд может скатиться обратно к бросающему — к великой его «радости».

— Тебе зачем? — спросила Инга, начиная подниматься следом за мной.

— На всякий случай — ответил я — Так… ого…

Мое «ого» относилось к увиденному с высоты склона зрелищу — на многие-многие километры вокруг торчали почти одинаковые длинные холмы, среди них высились целые горы, вздымались рукотворные скалы, тянулись и змеились глубокие ущелья. Больше полувека работало мощнейшее предприятие по добыче золота — и это следы его деятельности, его отходы, отвалы пустой породы вывезенной из глубокой чаши карьера и сброшенной на землю. Это настоящий лабиринт. Множество узких «улочек» полузасыпанных песком. Кое-где сможет проехать легковая машина, а для тяжеловесов вроде автобуса и грузовика есть только одна трасса — по ней мы и едем. Это меня и напрягает.

Мы въехали в «бутылку», преодолели горлышко, следуем единственной дороге. А есть ли выход? А другая дорога?

Я знаю только одно — впереди Яма, немыслимо глубокий карьер. Но пустыня никогда не отдыхает. Ее ветра наполнены песком, что постоянно веют повсюду, принося сыпучий груз. Карьер наверняка частично засыпало. Или полностью? Не ухнем ли мы в гигантскую ловушку из зыбучего песка? Много лет пролетело с тех пор, когда из карьера вывозили руду и нанесенный песок в последний раз.

На месте я не стоял — по гребню шагал параллельно дороге, не отставая от медленно идущей техники. Инга по-прежнему шла за мной, иногда приостанавливаясь и прикладывая к глазам бинокль. Умная девушка. Добавила к себе уважения. Я видал однажды, как один из приближенных Пахана, рассматривал с вершины дозорной горы поселок мутов. Рассматривал через бинокль. То и дело он двигался вперед, отшагивал в стороны, выискивая лучший угол обзора. И проделывал все с прижатым к переносице биноклем. И под ноги смотрел через бинокль… и поплатился, неверно ступив, рухнув на землю и покатившись вниз по склону. Не разбился, конечно, ведь горка хоть и высокая, но склоны пологие. Но позора много. Бинокль повредился. Одежда в пыли. Колючки вонзились в разные места важной персоны…. Инга действовала иначе. Действовала правильно, умело. И при этом умудрялась не отстать, а ступала на камни, по которым прошел я. Тимофеичу она бы понравилась….

— Ничего — коротко заметила девушка.

— Вон там — не согласился я, указывая вниз, где на дне соседнего с нами ущелья, под самой стеной из каменных обломов, лежал пыльный кусок железа.

— Металлолом — изрекла Инга, внимательно осмотрев указанный мною хлам — Ржавая штуковина, скрученная, старая, некогда покрашенная, потом смятая. И что в ней?

— Цвет покраски — пояснил я, высматривая место, где удобней спуститься.

— И что в нем?

— Посмотришь за мной?

— Посмотрю — кивнула Инга, убирая бинокль и ложа руку на ремень винтовки — Так что там с цветом, Битум? Или прикажешь девушке умирать от любопытства?

— Он темно оранжевый — пояснил я — Давай я сначала огляжу штуковину, потом вернусь и поясню. Но если я прав — дело хреново.

— Спускайся — отозвалась Инга — Умеешь ты девушек заинтересовать.

— Я быстро….

Сказано — сделано.

Мне понадобилось немного времени на спуск, осмотр мятой железки и возвращение. Уложился минут в семь. За это время грузовик проехал дальше, поэтому поднимался я с учетом оного, пробежав сначала по дну рукотворного каньона, ориентируясь на медленно шагающую Ингу. И на топающего за ней звероподобного Бориса, вымахавшего на вершину холма как медведь на сопку.

— Что там? — рявкнул главный. Инга промолчала, уступив право спрашивать старшему. Я кобениться не стал.

— Хреново!

— Точнее формулируй — рыкнул Борис, протягивая мне руку.

— Это Хурма — вздохнул я, проигнорировав руку чужака и поднявшись собственными силами.

— Да хоть лимон! Или абрикос! Точнее выражай мысль, Битум. Иначе я поступлю с тобой как товарищ Сухов с басмачами.

— Не знаю таких — пожал я плечами — Объясню, не торопите.

— Че там, Битум-джон? — завопил с другой стороны трассы Косой Ильяс, бликуя на солнце очками.

— Остатки Хурмы — крикнул я в ответ и, поняв, что второй проводник не сообразил, добавил — Хурма Андрея! Мы же видели, как он ее красил!

— Вай-вай! — Ильяс аж присел, схватился за голову — А сам он?

— Тут только кусок железа — пожал я плечами и мягко сдвинулся в сторону, избегая хватки не выдержавшего Бориса. Хватки его ручищи избежал, но меня сцапали за плечо сзади и мягко промурлыкали:

— Битум, нам тоже расскажи, ладно? А то ножиком ткну.

— Расскажу. В этом тайны нет. Но рассказывать особо нечего.

Мы прошли двадцать шагов по гребню рядом с дорогой, следуя за медленно ползущими машинами. На двадцать первом шагу я завершил простой рассказ.

Был у нас Андрей Хурматов. Русский парень, коренной житель города, родившийся уже ПОСЛЕ. Его отец всю жизнь отпахал на карьере, доработался до силикатной болезни легких и до должности старшего механика на одной из многочисленных ремонтных площадок карьера. Папаша, уже потом, когда умирал от жестокого силикоза в условиях полного отсутствия лекарства, сквозь кашель и дикую одышку, повлиял-таки на мозги сына, заразив его жаждой наживы. Грех такое говорить, но лучше бы старик умер пораньше, до того как забил мозги сыну жаждой разбогатеть в мгновение ока.

Рассказал вроде как старший Хурматов, что перед самым началом бардака завезли на карьер партию современной техники, среди коей имелось три бульдозера. И поставили в отстойник временный на период заполнения бумажек. Папаша говорил много и долго. Больше бредил — как казалось слушателям. Секрета кстати не делали — трудно что-то утаить, если умирающий человек в каждом подходящем видит сына и начинает выкладывать все начистоту.

Итог болтовни — Андрей Хурматов парнем оказался крайне упертым, сумел он таки восстановить из хлама битую-перебитую Ниву сохраненную семьей и стоявшую там же где они и жили — в небольшом прибазарном бетонном гараже. Машина внутри гаража, бережно укрытая тряпками, а семья снаружи — у гаражных дверей, под прикрытием дырявого навеса сделанного из чего под руку попало.