На роскошном ложе лежали двое. Рулав вскинул над головой светильник, чтобы князь мог лучше видеть сердечного друга сестры. Испуганная Ефанда приподнялась на ложе и закрыла своим телом тмутараканского гана. Проснувшийся Борислав мягко отодвинул княгиню и сел на ложе. В глазах его не было испуга, а губы и вовсе кривились в усмешке.

– Прости, сестра, дело почти срочное, – спокойно сказал Олег и, обернувшись к Рулаву, приказал: – Выйди.

– Я удивлена, князь, – дрогнувшим от негодования голосом произнесла Ефанда.

– А уж как я удивлен, – засмеялся Олег. – Никак не ожидал увидеть на твоем ложе мужчину.

– А что же в этом странного, князь? – спокойно отозвался Борислав. – Княгиня Ефанда – вдовая женщина, она вправе сама определять, кто мил ее сердцу.

Князь Олег оборвал смех и зло глянул на залетного гана.

– Я считаю, Борислав, что ты в Киеве лишний.

– Ты не прав, Олегаст. Дело не во мне, а в великом князе Ингере. Отрок скоро станет мужчиной, и это не может тебя не беспокоить. Он твой соперник в борьбе за власть.

– И что с того, ган?

– Соблазн уж больно велик, князь. Можно решить все дело одним ударом. Это соблазн не только для тебя, но и для твоих ближников. Но кто бы ни убил Ингера, вина за его смерть все равно падет на тебя.

– Никто из ближников не посмеет выйти из моей воли, – нахмурился князь.

– Значит, это сделают твои враги. Одним ударом они устранят одного киевского князя и опорочат другого.

Олегаст в задумчивости провел рукой по бритому подбородку и скосил глаза на притихшую сестру.

– Выходит, Ефанда, ты веришь ему больше, чем мне?

Княгиня ответила не сразу, но все-таки ответила:

– Ты же знаешь, Олег, что он прав.

– Ну что же, – сказал князь. – Ты взял на себя большую ответственность, ган. И если с Нигером что-нибудь случится, я спрошу именно с тебя.

– Твое право, Олегаст. Я не бог, но сделаю все от меня зависящее, чтобы с головы великого князя не упал ни один волос.

Олег резко развернулся на пятках и покинул ложницу столь же стремительно, как и вошел в нее.

На лестнице он сказал Рулаву, не отстававшему от него ни на шаг:

– Не трогайте его. Во всяком случае, пока.

Князь Листяна Урс умер в самый разгар Ярилиных дней, оставив Русаланию без мудрого правителя в нелегкие времена. Большому кругу Русалании, куда входили русы-ротарии, ганы и старейшины славянских и скифских родов, предстояло сделать нелегкий выбор между сыном умершего князя Данбором и его братичадом Ратмиром.

Ратмир был старше, опытнее, но отнюдь не мудрее своего родовича. Многие отмечали его непомерное властолюбие и тщеславие. Данбор, коему уже исполнилось тридцать два года, тоже отличался крутым нравом, унаследованным от отца и деда, но его поддерживали ротарии из Вагрии, с которыми русаланам ссориться не хотелось. Споры на большом кругу предстояли нешуточные, но все-таки многие предводители русов рассчитывали на мирное разрешение всех накопившихся противоречий. А тут еще по Русалании пополз слух, что объявился третий претендент на великий стол, якобы это был внук старшего сына Искара Урса, сгинувшего много лет тому назад в чужих землях.

Ратмир, приехавший в Варуну в сопровождении большой свиты, только плечами пожимал по поводу этого Рулава, взявшегося невесть откуда. Однако, к удивлению многих, Данбор родовича признал и даже появился с ним несколько раз на людях. Если судить по внешнему виду, то Рулав был молодец хоть куда, к тому же сходный ликом и с тем же Данбором, и с Ратмиром. Более того, старые русы, помнившие юного Лихаря, в один голос утверждали, что варяг – вылитый дед, которому смерть, увы, помешала состариться.

Все сомнения по поводу Рулава снял кудесник Драгутин, прибывший в Варуну, чтобы проводить в страну света князя Листяну, тело которого, залитое медом, было вознесено на вершину холма в ожидании огненного погребения. Драгутин и поднес горящий факел к погребальному костру, дабы облегчить душе старого друга переход в вечность. Тризна по ушедшему князю продолжалась девять дней, участие в ней приняли не только русы, ганы и гости из соседних земель, но и простолюдины, населявшие город, настолько разросшийся за последние годы, что среди его теремов и домов терялась крепость, поставленная когда-то на берегу Донца князем Искаром Урсом.