– Нет, – тихо ответил Кончак. – Но об этом знают волхвы.

– Тогда молчи, ган! Волхвы зарежут тебя раньше, чем ты откроешь рот. Бек Богумил бросил вызов, Воислав Рерик его принял. Так решили боги, и никто не вправе отменить их решение.

– Так решили не боги, а твои волхвы, Олемир, – зло зашипел Кончак. – Богумил – муж моей сестры, и я не могу молчать.

К стенам Смоленска кудесники вернулись уже в сумерки. Князь Аскольд и бек Богумил выехали им навстречу. Кудесник Коловрат что-то сказал встречающим, и лицо бека просветлело. Возможно, кудесник Людогнев услышал жаркий шепот Кончака, возможно, он сделал это просто из предосторожности, но по его знаку люди, одетые в волчьи шкуры, оттеснили гана Кончака от Богумила, окружив бека плотным кольцом.

Кончак обернулся на своих хазар и уже приподнялся на стременах, чтобы призвать их на помощь но воевода Олемир схватил его за плечо:

– Не дури, ган. Ты погубишь себя, своих людей и всех нас. Божий суд нельзя отменить. И если бек Богумил скажет «нет» – его убьют тут же. Никто не замолвит слова в его защиту, даже каган и каган-бек. Ведь и по вашим законам воина, сбежавшего с поля боя, ждет смерть.

Ган Карочей обмяк. Воевода Олемир был кругом прав. Кончаку надо было поговорить с Богумилом раньше, когда они только собирались в этот безумный поход. Но открыть ему глаза в тот момент значило бы пойти против воли отца Карочея и каган-бека Ицхака, взрастившего чужого ребенка в своей семье, и ган сделать это не посмел. Промолчал он и тогда, когда Богумил поклялся убить Черного Ворона. А ведь мог бы сказать, хотя бы намекнуть, что по Итилю гуляют странные слухи, и пусть бы бек сам доискался правды. Но теперь уже действительно поздно что-то менять и в чужой, и в своей судьбе.

Бек Богумил видел, как Белые Волки теснят от него Кончака, и очень боялся, как бы молодой ган не сделал какой-нибудь глупости и не потерял головы там, где в этом не было никакой необходимости. О слухах, гуляющих по Итилю, Богумил знал. Да и мудрено было не узнать о них при наличии стольких доброхотов вокруг. Но ведь болтали не только о Воиславе Рерике, но и о кагане Обадии, якобы влюбленном в красавицу Ярину. Говорили даже, что именно эта женщина стала камнем раздора между каганом и залетным варягом и этот раздор, ставший настоящим бедствием для Хазарии и Руси, привел в конце концов Обадию к гибели.

Богумил слухам не верил и считал себя сыном бека Красимира, павшего в результате происков все того же варяга. И пусть наушники твердили, что Красимира казнил Обадия, но Богумил верил не им, а каган-беку Ицхаку. Рабби Ицхак в час прощания твердо сказал, что в смерти отца и матери Богумила виновен Черный Ворон, и бек вправе спросить с него за их раннюю смерть. Не мог Ицхак солгать человеку, которому всю жизнь заменял отца. Это было слишком даже для хитроумного каган-бека. При расставании он не отвел глаза, а лишь прижался лбом ко лбу своего воспитанника и сказал, что верит в него как в самого себя.

Богумил искал Рерика на поле битвы, но между ними было слишком много тел, облаченных в доспехи, и слишком много мечей. Спасибо кудеснику Коловрату, который взял на себя труд свести Богумила лицом к лицу с человеком, которого он ненавидел больше всех в этом мире. Наверное, у кудесников имеется свой счет к князю Воиславу, но вряд ли он больше, чем тот, который собирается предъявить ему бек Богумил.

Перед усадьбой боярина Стемира горели костры. Много костров. И хотя уже окончательно стемнело, но здесь, в заботливо очерченном кем-то кругу, было светло как днем. Варягов вокруг хватало, но Богумил видел только одного. Черный нахохленный ворон сидел на белом коне и пристально смотрел в сторону приближающегося врага. Белые Волки в круг не вошли, кудесники и волхвы тоже остановились. Бек Богумил подъехал к князю почти вплотную и пристально глянул ему в глаза. Лицо Воислава Рерика осталось непроницаемым, словно замороженным, и смотрел он не на бека, а куда-то сквозь него, словно пытался там, за спиной Богумила, найти ответ на мучивший его вопрос.

– Драться будем пешими или конными? – спросил Богумил севшим от напряжения голосом.

– Как звали твоего отца, иудей? – отозвался вопросом на вопрос Рерик, взглянув наконец на своего противника.

– А какое тебе дело до моего отца, князь?

– Лицо твое мне показалось знакомым.

Бек Богумил мог с уверенностью сказать, что никогда не видел этого человека, и очень надеялся на то, что их знакомство не будет долгим. Он первым обнажил меч, вынуждая Рерика последовать своему примеру, и первым нанес удар, который старый варяг отразил без труда. Судя по всему, князь Воислав был опытным бойцом, но возрастом он превосходил Богумила, и рано или поздно разница в годах должна была сказаться.

– Неплохо, бек, – насмешливо сказал Рерик, поднимая коня на дыбы. – В чем нельзя отказать хазарам, так это в умении драться.

Богумил молча нанес второй удар, и вновь варяг без труда отмахнулся от смерти, летящей в лицо. Его спокойствие привело Богумила в ярость. Он тоже поднял коня на дыбы и вложил в удар всю силу своего мощного тела. Щитов у бойцов не было, а перехватить чужой меч своим князь не успевал. Спас Рерика конь, отпрянувший назад. Удар бека всего лишь сбил с его головы шлем. Князь встряхнул шапкой русых волос и насмешливо глянул на Богумила.

У бека вдруг защемило сердце. Ему пришло в голову, что сплетники, возможно, правы и этот человек с чисто выбритым лицом и черными усами ему не чужой. Эта мысль была нелепой и ненужной, бек попытался отмахнуться от нее и не смог. Наверное, поэтому рука его дрогнула, и меч бессильно просвистел мимо плеча варяга.

Рерик глянул на Богумила с удивлением.

– А ведь ты мог бы добить меня, бек, – сказал он глухо. – Я ошибок не прощаю.

Белый конь князя неожиданно прыгнул вперед, черный меч взлетел над головой Богумила и не ударил, а словно бы клюнул бека в висок. Разрубленный шлем со звоном покатился по замерзшей земле. Богумил успел взглянуть в глаза убившего его человека, но не успел понять, сожаление или торжество таится в эти черных зрачках. В снег он падал уже мертвым. Крови из пробитого виска бека пролилось совсем немного, и воевода Олемир, подошедший первым, сначала решил, что Богумил жив, и лишь потом понял свою ошибку. Варяг не собирался щадить иудея, и удар, который он наносил, должен был стать единственным и смертельным.