Аскольд содрогнулся от отвращения. Нет, Дир не ослаб умом с годами, но то, что он предлагал, было омерзительным по своей сути, хотя вполне укладывалось в славянские представления о мире и справедливости. Конечно, Аскольд знал оба священных предания, как знали их все славяне, но именно поэтому коварная затея волхвов Даджбога и Перуна не вызвала того отклика в его душе, на который, видимо, рассчитывал Дир. Не став истинным христианином, Аскольд перестал быть язычником. Но князем он был, а потому не мог не понимать выгоды, которую сулила и ему лично, и Киеву затея, предпринятая волхвами.

Сама по себе смерть Рерика не могла остановить движения варягов на юг. Теснимые с юго-запада христианами, варяги искали союзников на востоке. Иудейская Хазария была серьезным препятствием на этом пути. Союзником Рерика были, впрочем, не только варяжские купцы, но и фряжские, остро нуждающиеся в притоках товаров с востока. Кроме того, вся Западная Европа нуждалась в серебре, ибо ее собственные рудники иссякли, и взять драгоценный металл они могли только у арабов. Так что Рерик мог рассчитывать не только на поддержку кагана ругов, но и на помощь франкских королей, того же Карла Лысого, например, с которым у него были давние и тесные связи.

Похоже, и в Византии у внука Витцана Ободритского были свои радетели, иначе откуда бы появилась легенда о третьей империи. Византия, со всех сторон окруженная арабами, искала пути в Европу. Увы, устремления ромеев не нашли понимания ни у римских пап, ни у императора Людовика Италийского. Хазары были ненадежными союзниками. Оставались славяне, пока еще объединенные только отеческими и священными преданиями о деяниях своих пращуров и богов.

От грека Леонидаса Аскольд знал, что патриарх Фотий отправил миссию в Болгарию, с целью приобщить тамошних славян к христианской вере. Если эта задача будет решена, то у ромеев появится надежда получить в лице славян не только союзников, но и единоверцев. Однако Аскольд далеко не был уверен в том, что расчеты греков оправдаются. Да, волхвы славянских богов разобщены и нередко враждуют друг с другом, но корни языческой веры настолько глубоко вросли в души славян, что выкорчевать их оттуда будет почти невозможно. Конечно, князь Аскольд мог бы облегчить ромеям задачу, во всеуслышанье объявив себя христианином, но этот ответственный шаг вполне может стать для него последним. Он потеряет главных своих союзников в лице Дира и окружающих его волхвов и бояр. Пока жив Воислав Рерик, Аскольд должен молчать, но со смертью Черного Ворона многое может измениться в землях славян, и тогда, возможно, пробьет час сына кудесника Гордона, ставшего по воле отца приверженцем новой веры, куда более человечной, чем та, которой придерживается Дир.

– Что ты предлагаешь, великий князь? – повернулся Аскольд к Диру.

– Я уже отправил гана Кончака в Итиль. Думаю, каган-бек Ицхак и бек Карочей одобрят нашу затею и окажут нам поддержку. А ты, Аскольд, должен послать своего человека к князю Градимиру. Пусть он откроет ему глаза на истинное положение дел, рассказав, какого змея он пригрел на своей груди. Градимир – человек горячий, но его следует удержать от преждевременного выступления. Пусть дождется подхода наших сил и лишь тогда чинит суд и расправу.

– Ты предлагаешь начать войну с Рериком? – нахмурился Аскольд.

– Да, – кивнул головой Дир. – Будет лучше, если эту войну начнем мы, не дав ему обрасти связями в славянских землях. К тому же у нас есть и повод для вмешательства. Мы помогаем Градимиру Кривицкому, обманутому коварными варягами, прибегшими к помощи навьего мира. Думаю, что в этом случае промолчат даже Велесовы волхвы, среди которых тоже есть недовольные всевластием нынешнего кудесника Осташа. У тебя есть сомнения, князь Аскольд?

– Сомнения у меня есть, – усмехнулся Аскольд. – Но на мое решение они не повлияют. Я пошлю к Градимиру боярина Гвидона, и пусть все будет так, как ты сказал, великий князь Дир.

После незадавшегося свадебного пира и скандальной брачной ночи князь Градимир пребывал в смятении. Княжна Милорада, с которой он столь опрометчиво связал судьбу, уже восстановила свою красу, слегка подпорченную комарами, и теперь являла изумленным смолянам лик, достойный восхищения. Градимир отдавал должное внешности жены, но, увы, душа его томилась смутными сомнениями. Что ни говори, а первый взгляд – самый верный. Ну, не глянулась внучка Гостомысла кривицкому князю, что тут поделаешь. К этому еще добавилась неприятность, приключившаяся с Градимиром в брачную ночь. Прежде такого с князем не случалось, а тут словно память у него отшибло.

Конечно, самым разумным было бы отослать Милораду назад, но жалко было отдавать приданое, частично уже растраченное. Да и вряд ли горделивые Рерики согласятся принять назад початый сосуд. Вот если бы Милорада потеряла девственность раньше, чем возлегла на ложе кривицкого князя, то в этом случае он мог бы с полным правом предъявить счет и ее опекуну боярину Никлоту, и Рерикам. Но, увы, княжна потеряла девственность на брачном ложе, оставив на нем все приличествующие случаю доказательства, и в этом могли своими глазами убедиться смоленские боярыни, посетившие ее поутру.

А в том, что князь Градимир до этого ложа не добрался, не было уверенности даже у него самого. Три девки, приставленные к княгине, в один голос твердили, что муж на ложе Милорады возлег, но они не могли с полной уверенностью сказать, был ли тот муж князем Градимиром, ссылались на темноту и головокружение. Ближние бояре клялись, что довели князя до дверей ложницы, освещая ему путь, и что он в те двери вошел с бодростью и уверенностью в своих силах. А дальше был провал.

Сама Милорада, слушая осторожные вопросы, лишь розовела ликом, надувала пухлые губки и наотрез отказывалась делиться впечатлениями о брачной ночи. Градимир ее за это не осуждал. Негоже княгине болтать о подобных делах. Да и откуда девушке, не знавшей прежде мужских ласк, разобрать, кто там возлег рядом с ней на ложе, муж или не муж.