ральных известий», было двадцать увеселительных садов-театров,

и каждый из них чем-то пытался привлечь публику. В «Аква¬

риуме» выступала знаменитая — правда, в то время уже сорока¬

пятилетняя — Жюдик; в Измайловском театре-саде происходил

чемпионат борьбы на поясах с участием прославленных богаты¬

рей — мясника Трусова, лесника Медведева и других, призы по¬

бедители получали сотенные; в «Аркадии» поставили пьесу с мно¬

гообещающим названием «Мужья встревожены», и т. д. Ставка

Гуссейна была на образцовую кухню и дамский хор с такой репу¬

тацией, что какая-то из газет советовала семейным людям воздер¬

жаться от посещения Озерков; возможно, что это был рекламный

трюк и бедных хористок оклеветали для процветания сада. Во

всяком случае, театр нужен был Гусссйну только для порядка и

приличия, и он сдал его на сезон актрисе Струйской, не слишком

одаренной «драматической героине», повторявшей любовно-экзо¬

тический репертуар Яворской, и не слишком удачливой аитрс-

преперше.

С самого начала Струйская повела дело с размахом, помимо

коршевцев приглашала «звезд» со стороны, нарядно обставляла

спектакли и разорилась еще до конца сезона, предусмотрительно

переведя свое имущество на имя не то мужа, не то близкого ей

человека, содержателя нескольких семейных бань в Петербурге.

На всей этой антрепризе, несмотря па щедрость и широту Струй-

ской, был налет крикливости и коммерции дурного толка, и кон¬

чились гастроли молодых коршевцев скандалом с дракой, опеча¬

танной кассой и полицейским протоколом. Петербургские газеты

не без удовольствия приводили подробности этого краха, не забыв

упомянуть, что «многие артистки и артисты остались без рас¬

чета». Среди этих обманутых оказался и Орленев, но он не горе¬

вал, потому что в его жизни опять произошла перемена. «В Озер¬

ках с их серебристыми кленами, березой, со станционными звон¬

ками и запахом «бифштексов по-гамбургски», доносившимся из

раскрытых прямо на площадку окон ресторанной кухни,— как

о том свидетельствует Кугсль,— Орленева увидел Суворин, наби¬

равший труппу для организуемого им театра» 2Г), и при всей зака¬

ленности и цинизме так поразился контрасту между этой карти¬

ной житейской суеты с ее «сытостью важных чрев», по выраже¬

нию Блока, и чистым, праздничным чувством милых, влюбленных

подростков, которых в очередной раз играли Орленев и Дома-

шева, что сразу, почти не раздумывая, пригласил их в свою

труппу.

Из рассказов Орленева мы знаем, как гордился Суворин меж¬

дународным признанием «Нового времени» и той ролью, кото¬

рая принадлежала его газете в европейской политике, хотя

у западничества этого патриарха черносотенной полуофициозной

журналистики был заметный оттенок восточного самоуправства —

«ханской блажи», «туретчины», как писала, вяло отругиваясь, пе¬

тербургская печать либерального направления девяностых и де¬

вятисотых годов. Сын государственного крестьянина, так и не по¬

павший в университет по своему неимущему положению, народный

учитель, переводчик Беранже, сотрудник «Современника» и «Оте¬

чественных записок», автор крамольной книги, уничтоженной

по приговору суда, он стал в зрелые годы и в старости столпом

режима последних Романовых, издателем одной из самых бес¬

пардонно реакционных газет, влиятельным публицистом, зависи¬

мым от правительства и в то же время чрезвычайно ему необхо¬

димым в системе русского самодержавия на рубеже века. Вкус

власти, ее с годами растущая концентрация и могущество все

больше и больше опьяняли Суворина, и он вел свое процветаю¬

щее многоотраслевое хозяйство (помимо газеты — театр, книж¬

ные магазины, агентства, типографии, школы и т. д.) как все¬

сильный деспот, не стесняя своей фантазии и прихоти.

«Самодур, в котором высокая интеллигентность не вытравила

самых необузданных порывов,— писала в некрологе, посвящен¬

ном памяти Суворина, московская газета «Русское слово»,— он