нева внушало тревогу, и его поместили в одну из московских

больниц. Друзья Павла Николаевича, в том числе некоторые те¬

атральные журналисты, посещали его в светлые промежутки, и он

беседовал с ними, как будто ничего не случилось. А в тяжелые пе¬

риоды он их не узнавал или не хотел узнавать. Болезнь его про¬

являлась по-разному. Он терял свой возраст, иногда ему казалось,

что он стар, как библейский Мафусаил, и соответственно тому вел

себя; иногда, напротив, был инфантилен, обращался к картинам

детства, звал мать, беседовал с братом Александром. И терял чув¬

ство времени и не всегда различал переход от ночи к дню и от

дня к ночи. В такие моменты помраченного сознания он избегал

всякого общения.

В периоды относительного покоя к нему возвращался интерес

к жизни, к искусству и близким ему людям. Правда, что тогда он

писал странные письма, некоторые из них дошли до нас,— все

в них преувеличено, все двоится, троится в его глазах, все дви¬

жется. Часто он рассказывает о своих снах, похожих на те, ко¬

торые ему снились, когда он репетировал Раскольникова. Только

город теперь был другой, ничем не напоминающий Петербург До¬

стоевского, его город из архитектурно-урбанистических утопий

начала века: дома-небоскребы, потоки машин, пляшущая рек¬

лама, толпы прохожих и он — одинокий и затерянный в этой

толпе.

Так жил он довольно долго в больницах. Надежды на выздо¬

ровление было мало, но его усердно лечили, применяя все сред¬

ства, доступные медицине тех лет. Если лечение приносило не¬

который эффект и на какие-то дни наступало облегчение, случа¬

лось, что он выступал перед персоналом больницы и больными и

читал им свои любимые стихи и монологи. В один из таких послед¬

них вечеров после отрывков из «Гамлета» он прочитал «Песнь

о лесных пожарах», хрестоматийные стихи об «огне-богатыре», ко¬

торый по неосмотрительности природы губит «рощи зеленые»,

вместо того чтобы убрать с пути «народного развития» старое и

гнилое,— стихи, при всей их непоэтичности, в чтении Орленева

захватывавшие своей глубокой искренностью.

Умер Орленев на шестьдесят четвертом году жизни в ночь на

31 августа 1932 года. Существует легенда, мне рассказывали се

актеры, его сверстники, что в последние минуты перед кончиной

к нему вернулась ясность сознания и сила духа. При всей шат¬

кости этой легенды мне, как и Татьяне Павловой, хочется верить,

что так оно и было и что, поборник света, он победил тьму на

самом исходе жизни.