вернулась его душа, как и светлое величие его искусства».

Так кончается рукопись Татьяны Павловой, которую она

любезно предоставила автору этой книги *.

* Эти строки уже давно были написаны, когда в итальянской печати

появилось сообщение о смерти Татьяны Павловой. Автор некролога в га¬

зете «Унита» 8 ноября 1975 года пишет, что, поселившись в Италии, Пав¬

лова создала свою труппу и ее постановки, близкие к традиции Станислав¬

ского, вызвали оживленный интерес. Постановки эти, говорится в некро¬

логе, при всем их своеобразии, несомненно, оказали влияние на итальянский

драматический театр, переживавший тогда полосу застоя, и указали путь

к режиссуре в ее современном понимании. В репертуаре Павловой рядом

с русскими авторами было много и итальянских: например, Уго Бетти,

в послевоенное время — Коррадо Альваро («Долгая ночь Медеи»). Особо

отмечена игра Павловой в роли матери в «Стеклянном зверинце» Т. Уиль¬

ямса в памятной постановке Лукино Висконти (1946). В пятидесятые-шести¬

десятые годы Павлова посвятила себя оперному искусству и поставила ряд

спектаклей в «Ла Скала», в флорентийской и римской опере и т. д. Рабо¬

тала она также и для телевидения.

Одно уточнение к предыдущей главе. По долгу биографа

я обязан напомнить, что роман Орленева и Павловой не был та¬

ким безмятежным, как это может показаться читателям. Самый

факт, что провинциальная девушка, почти подросток, повинуясь

своему чувству, пришла к нему за кулисы, не произвел на него

особого впечатления, поклонницы у него были всех возрастов.

Почему же все-таки он обратил на нее внимание? Мне кажется,

что Орленева поразил неожиданный контраст хрупкости и от¬

чаянной отваги у этой гимназисточки из Екатеринослава — за ее

инфантильностью он угадал задатки сильного и фанатичного ха¬

рактера. Что ждет ее впереди: может быть, она, как легендарная

Засулич, про которую он много читал в заграничных изданиях

па русском языке, будет стрелять в градоначальников? А может

быть, станет артисткой, хотя ее художественные способности не

вполне были ему ясны? И он решил, что в его странной труппе

найдется место и для этой похожей на Назимову девушки: он

будет к ней присматриваться, пробовать на разные роли, авось

что-нибудь получится.

В тот момент больше ей ничего не нужно было, так была

она поглощена своей любовью к Орленеву, так одурманена запа¬

хом кулис. Но праздник с его ощущением перемен и новизны

быстро прошел, и «неневестпая невеста» затосковала. Орленев

либо ее вовсе не замечал и смотрел невидящими глазами, либо

запугивал опасностями, которые ждут молодую женщину, избрав-

шую театр своей профессией. Он охотно давал ей уроки и учил

актерской технике, но это были уроки без души и без улыбки,

некая обязательная процедура, предписанная распорядком дня

в труппе. Откуда взялась эта механичность, несвойственная ак¬

теру Орленеву? Словно он нарочно придумал себе маску стро¬

гого учителя, чтобы держать на почтительной дистанции моло¬

денькую ученицу.

Могла ли она знать, что так он тренировал себя для трудной

роли Бранда, этого мятежника-идеалиста, ради высокой, я бы

сказал — стерильной чистоты духа поправшего земные чувства.

Орлепев как бы моделировал в жизни свою задачу на сцене, и

юная актриса служила подопытным материалом для его психоло¬

гического эксперимента. Но и без этого знания она хорошо пони¬

мала, что Орленев относится к ней не более чем терпимо, как

к самой рядовой актрисе его труппы.

Несколько позже, скитаясь по России, они встретились в Риге

с Мгебровым, тогда служившим у Комиссаржевской. К тому

времени Павлова как актриса уже заметно выдвинулась, но ее

положение в труппе мало изменилось. Орленев по-прежнему был

с ней сдержанно сух, сохраняя тон, исключающий всякую бли¬

зость, и она по-прежнему горевала и не знала покоя. Мгебров

отнесся к ней участливо, и, проникнувшись к нему доверием,