лос его, несмотря на трагизм минуты, звучал сдержанно-глухо,

как бы прорываясь сквозь невидимые препятствия. И эта внут¬

ренняя драма производила куда большее впечатление, чем эф¬

фекты, предусмотренные драматургом. «Меня обнимали, цело¬

вали, поздравляли, и я долго не мог опомниться от неожиданного

счастья»,— впоследствии писал Орленев, вспоминая эту роль. Но

в судьбе его ничто не изменилось и после «Жизни игрока».

Как актер он мало что извлек из уроков сезона 1886/87 года,

но в вологодской труппе, несмотря на свои птичьи права, хорошо

прижился. Судьба ему не ворожила в первые годы скитаний;

когда двенадцать лет спустя Орленев с триумфом сыграл царя

Федора в суворинском театре, газеты писали, что он принадлежит

к той категории счастливцев, которые в одно утро просыпаются

знаменитостями на всю Россию. Как долго ждал Орленев этого

утра! Но уже с первого сезона в среде актеров к нему стали при¬

сматриваться: что-то в этом семнадцатилетнем дебютанте привле¬

кало к себе внимание. Он был красив, и красота его была не

броская, не театральная, а скромная, интеллигентная, я сказал

бы — чеховского рисунка, хотя он уже стал франтить и по моде

завивать у парикмахера свои белокурые, пепельного оттенка во¬

лосы. И был неизменно находчив, его заразительно веселый юмор

не отличался почтительностью; острых словечек Орленева, его

злых каламбуров, как об этом однажды рассказала М. Г. Савина,

побаивались столпы театра; маленьких актеров он обычно не

задевал. И самое главное — при неслыханной переимчивости

(с первого взгляда он замечал характерные особенности игры те¬

атральных знаменитостей, и никто лучше его их не передразни¬

вал) в своих актерских решениях, как правило, шел от себя и

своей догадки, никого не повторяя. Талантливый пародист, он

был плохим дублером. Так случилось, что, почти ничего не сы¬

грав, он оказался на виду у всей труппы.

Просвещение в Вологде на целый век опередило благоустрой¬

ство; на сцене театра шли последние столичные новинки, а город

жил как при Екатерине II, скудно и неудобно. Бедность была не

кричащая, нищие на улицах встречались редко, бедность была

бытом и мало кого щадила. В многолюдных семьях даже сравни¬

тельно обеспеченного слоя мещанства всегда чего-то не хватало,

покупка новых сапог была, например, событием. Что же говорить

о довольно многочисленной по тому времени интеллигенции —

Вологда была местом политической ссылки. Бремя всеобщей не¬

достаточности отразилось и на театре: сборы у него были грошо¬

вые, антрепренер едва-едва сводил концы с концами, «бюджет на

волоске» — говорил он актерам. Французское слово «бюджет»,

звучавшее тогда очень по-иностранному и имевшее смысл по пре¬

имуществу государственный, касавшийся всей Российской импе¬

рии, стало самым общеупотребительным в лексиконе труппы.

Тощий бюджет — и потому не хватает денег, чтобы платить

керосинщику, и актеры вынуждены играть в полутьме; и потому

в одной и той же декорации идут венская оперетта и драма Ос¬

тровского; и потому мешковина служит универсальным декора¬

тивным материалом для всего репертуара, как в каком-нибудь су¬

персовременном авангардном театре; и потому темный купец-ме¬

ценат обращается к премьеру труппы, известному в провинции

актеру, на «ты», тот ежится, морщится, меняется в лице и, если

трезв, терпит, благоразумие берет верх. . . Орленев вместе со всей

труппой нес тяготы этой бедности, но его привязанность к театру

не была поколеблена. В письме к автору этой книги Татьяна Пав¬

лова, ученица и партнерша Орленева во второй половине девяти¬

сотых годов (впоследствии ставшая известной деятельницей

итальянского театра), пишет: «О деньгах он не имел понятия.

И не интересовался ими». Так было и в восьмидесятые годы, ма¬

териальная сторона жизни мало его тревожила, он легко перено¬

сил лишения, хотя в годы расцвета своего искусства требовал от

антрепренеров тысячных гонораров. «Жизни мышья беготня»