задаче театра, чтобы пренебречь социологией вообще.

Среди собранных нами материалов об его американских гас¬

тролях в 1905—1906-м и в 1912 году есть интересное интервью,

в котором он недвусмысленно говорит о том, как история в ее

кризисные, темные периоды бесцеремонно вмешивается в искус¬

ство и дает ему свой взгляд на мир и события и свою выстрадан¬

ную форму. «Меня не раз спрашивали,— сказал Орленев амери¬

канскому репортеру,— почему русский театральный вкус такой

мрачный. Те, кто знаком с условиями этой страны, легко ответят

на подобный вопрос. Русский вкус в драме не всегда зависит от

актера, от направления и кульминации его чувств. Есть другой,

более печальный мотив русской интерпретации реализма. Как вы

можете ожидать от задавленного народа, угнетенного народа, ли¬

шенного всех божеских прав, чтобы он в так называемые часы

отдыха интересовался фарсами и пустыми комедиями? Если это

так, вправе ли вы обвинять русский народ в том, что он рассма¬

тривает жизнь как серьезную проблему»14. Что мы можем к этому

добавить? Только то, что Орленев при всем его простодушии рас¬

сматривал как серьезную проблему и свою профессию актера.

Незадолго до того, как Орленев отправился с труппой Пуш-

кина-Чекрыгина в Вологду, в петербургском журнале «Дневник

русского актера» была напечатана статья под многообещающим

названием «Не требует ли русский театр специальных законопо¬

ложений?» К Статья сама по себе ничем не примечательная, ее

анонимный автор ничего другого не хотел, кроме как «реформ

сверху», но с некоторыми приведенными в ней документами стоит

познакомиться. Какой-то ловкий юрист-кляузник из Екатерин¬

бурга по просьбе известного в те годы антрепренера Ф. И. Над-

лера составил «Правила службы» для актеров его труппы и в пя¬

тидесяти семи пунктах изложил права и обязанности хозяина и

его работников (по образцу старой сказки — лиса взяла на себя

обязанности птичницы. . .). Эти «Правила» и опубликовал журнал

как небезынтересную иллюстрацию на тему узаконенного и полу¬

чившего официальный статут бесправия актеров в провинциаль¬

ном театре восьмидесятых годов.

Система санкций затронула все стороны жизни в труппе Над-

лера, не оставляя ни малейшей неясности; за отказ от роли, ка¬

кой бы она ни была, за нетвердое знание ее текста (срок подго¬

товки устанавливался в три дня, и ни часу больше), за опоздание

на репетицию, за внезапную болезнь («зубная и ревматическая

боль не принимается за отговорку и не избавляет от исполнения

обязанностей»), за неподходящий гардероб, за неожиданно (?)

обнаружившуюся картавость или заикание, за участие в стачке

и т. д. актеры должны были платить штраф в размере от трех до

пятисот рублей — суммы по тем временам астрономической. (Ор-

лепев в Вологде получал двадцать пять рублей в месяц.) Надлер

и его юрист вроде бы предусмотрели все случаи возможных на¬

рушений «Правил», но и этого им показалось мало, и они допол¬

нили сочиненный ими устав несколькими пунктами, которые

даже формальную видимость закона превратили в бессмыслицу.

Я приведу один из этих пунктов: «За распространение лож¬

ных слухов, пасквилей, клеветы и пр., могущих вредить театраль¬

ному делу, а также кто будет ругать антрепренера в глаза или за

глаза, дает право г. Надлеру отказать таковому от службы, без

всякой неустойки». Здесь к трагедии уже примешивается оттенок

шутовства, как это всегда бывает в условиях ничем не ограничен¬

ного самоуправства. При этом надо иметь в виду, что Надлер

вовсе не был злодеем, он был обыкновенным антрепренером,

только более предусмотрительным и педантичным, чем его либе¬

ральные коллеги, к числу которых принадлежал знакомый нам

Пушкин-Чекрыгин. В вологодской труппе существовала примерно

та же система штрафов, и те же сроки подготовки спектаклей, и

те же правила, касающиеся гардероба, но без пунктуальности и