— Делайте как я, — говорит он, плотно запахивая на себе куртку.

Я киваю.

А он прыгает с причала.

Всплеск воды теряется в позвякивании цепей отсевков.

Вода ледяная. Она тянет меня вниз, тащит ко дну с такой яростью, какую я в другое время приняла бы за намерение убить.

Но это просто вода.

Двигайся.

Однако мои ноги как будто замирают, а легкие горят, и к тому времени, когда мы выныриваем возле ржавой лесенки, ведущей на причал, на другой от Портхоула стороне мира, я себя чувствую по меньшей мере раненой, если не мертвой.

Мы представляем собой жалкое, грязное ничтожество — все мы. Фортис в промокшей куртке отплевывается и выглядит даже хуже, чем остальные. Мне на мгновение приходит мысль о том, как теперь промокла книга в его кармане, та, которой у него как будто и нет, и как вода смывает все его тайны…

Как будто нечто заставляет их исчезнуть.

Даже Брут дрожит в своей меховой шубке, он фыркает и отряхивается, осыпая нас брызгами.

Но как только мы переводим дыхание, в первые же мгновения на суше, под лучами солнца, — сразу кажется, что ничего и не было. Мне хочется броситься на траву — настоящую траву, которая тянется вдоль бульвара, уходящего вглубь портового города.

Портхоул, с грустной улыбкой думаю я. Как не похож на него вот этот город… Глядя на пенистые голубовато-зеленые волны, я вспоминаю о мусоре, плавающем на серой поверхности залива Портхоул. Я ощущаю запах того, что растет здесь, в Колониях, — странные растения, цветущие растения, растения с цветом, и запахом, и вкусом. Но вспоминаю об умирании там, в Портхоуле. Машины, и люди, и целые городские кварталы…

Человеческий мусор.

Нечеловеческий мусор.

Не здесь.

Не сейчас.

Разница просто ошеломительная.

Но надолго ли это?

Фортис заставляет нас двигаться, мы идем по улице и останавливаемся для того, чтобы бросить половину нашей одежды в большой мусорный контейнер. Здесь слишком жарко даже в штанах со шнурками вместо поясов и нижних рубашках, которые мы стащили в прачечной корабля.

— И что дальше? Каков план? — спрашивает Тима, оглядывая дорогу.

— Идем на север, — отвечает Фортис. — К центру города.

— Это там находятся твои предполагаемые друзья? — Говоря это, я бросаю в мусор старую рубаху и поправляю сумку на груди.

Фортис кивает:

— Верите или нет, но я знаю кое-кого из местных важных людей.

— Хочешь сказать, ты собираешься отправить нас под арест? — Лукас явно полон нетерпения.

— Нет. Я хочу сказать, что намерен привести вас в порядок. По крайней мере, я должен попытаться. У нас встреча с одним монахом… — Фортис усмехается. — Идемте. Я умираю от голода.

— Ох, только не хлеб опять! — стонет Тима, когда мы уже шагаем следом за Фортисом.

Повсюду вокруг нас, на всех улицах, что ведут к центру города, на углах — торговые лотки, и везде толпятся люди. Прохожие спешат по залитым солнцем тротуарам, скрываясь от жгучих лучей под разноцветными зонтами или широкими, островерхими соломенными шляпами. Бугенвиллеи нависают над плоскими железными крышами, и над коричневыми соломенными крышами, и над резными деревянными… Какие-то лотки укрыты матерчатыми тентами, и в теплой тени красуются прилавки с неправдоподобными вещами: самодельными вениками, рулонами разноцветных тканей, яркими зонтиками вперемешку с фруктами, овощами, цветами… Ярко-оранжевые маки, и золотистые гвоздики, и алые розы, сплетенные в ожерелья и венки.

Мимо нас громыхает фургон. Он сооружен из разноцветных жестянок, открыт с боков, зато имеет выпуклую крышу, будто предназначен специально для того, чтобы укрыть пассажиров от обжигающего солнца.

Я перевожу взгляд со своих босых ног, ступающих по раскаленному тротуару, на Фортиса, который идет впереди меня, но даже и не собираюсь ни о чем спрашивать. Для нас просто невозможно оказаться у всех на виду. Мы только что увернулись от какой-то процессии, и сейчас не время для другого парада. Нам придется пересечь город на своих двоих.

В воздухе расплывается какой-то запах.

— Джекфрут, хлебное дерево, — поясняет Фортис, глубоко вдыхая и почесывая спину. — Пахнет, как вымя старой больной коровы.

— Но тебе нравится, — замечает Ро.

— Конечно. А там ююба. Маленькая, зеленая. Что-то вроде помеси груши и яблока. — Мерк показывает на лотки. — Ююба. Большая — гуава. А то — мангустан. Саподилла. Лонган… тот, что похож на сухой желтый виноград. Личи.

— Ты знаешь все названия на этом рынке? — спрашиваю я, рассматривая колючий фрукт, украшенный розовым плюмажем.