спектакль, а ты его не пускаешь... На что это похоже?

И Катя опять гладит меня по голове. Я готов распла

каться.

Мать смотрит на мое лицо, понимает, что происходит

в моей душе, и... соглашается.

Я счастлив.

Я пляшу от .

радости вокруг стола: я пойду на спектакль!..

Все это я помню так, как если бы все это случилось

только вчера.. Но — странно! —в памяти моей совершенно

не сохранилось ни одного, даже самого бледного, воспо

минания о самом спектакле, на который я так рвался...

Это 1889 год. Мне уже шестой год.

Я уже читаю и не

много пишу. Мой отец отслуживает свою стипендию в

крохотном захолустном городишке Каинске Томской губер

нии. Мать занимается семьей, хозяйством и обществен

ной деятельностью, — в масштабах и формах своего вре

мени...

Дальше в моей памяти опять провал. Опять мрак и

тьма. И, наконец, с семи-восьми лет идут уже более

связные, более систематические воспоминания. Встает

картина детства. И так как для ребенка первым и самым

важным «кругом» его вселенной — по крайней мере, в

досоциалистическую эпоху — является семья, то я начну

описание своей жизни с характеристики моих родителей.

2. МОЙ ОТЕЦ

Раннее зимнее утро. За окнами еще почти темно. Небо

только начинает светлеть. На улице тихо. Так тепло и

уютно в постели. Так хочется, свернувшись клубком под

одеялом, прикорнуть еще на минутку... всего лишь на одну

минутку. Но нет! Нельзя! Половина восьмого — и надо,

обязательно надо вставать: иначе опоздаю в гимназию.

13

С неохотой подымаюсь с постели. Долго не могу по

пасть в свои штанишки. Долго умываюсь под железным

крашеным рукомойником, лениво плещась в тазу. На

конец я готов: одет, обут, умыт. Книги и тетради сло

жены в ранец. Иду в столовую пить чай, но по дороге

захожу в кабинет отца. Он уже на ногах, или, вернее, на

стуле. Каждое утро я нахожу его на одном и том же

месте, в одной и той же позе: он сидит за микроскопом у

стола, густо заставленного всякого рода колбами, трубоч

ками, баночками, препаратами.

— Здравствуй, папа!

— Здравствуй, Ваничка!

И отец, не отнимая одного глаза от микроскопа, дру

гим ласково здоровается со мной.

— Ты давно уже здесь?

— Нет, не так давно... Часика два.

Это значит, что отец встал в шесть часов утра, когда за

окном еще царила темная ночь, а квартира наша была на

полнена храпами и вздохами спящих. Я начинаю ласкаться

к отцу и звать его пить с нами чай.

— Иди, иди, Ваничка, — говорит отец, — пей чай, а то

опоздаешь. Я сейчас тоже приду.

Это «сейчас» продолжается, по крайней мере, полчаса.

Мать успевает напоить всех детей чаем, отдать кухарке

все распоряжения к обеду, наказать денщику Семену сде

лать нужные закупки в городе (отцу, как военному врачу,

полагался денщик), прежде чем отец, наконец, появляется

в столовой.

— Ну вот, ты опять опоздал, — недовольно встречает

его мать, — все остыло: и самовар, и шанежки... Когда

ты, наконец, станешь жить по-человечески?

— Ты не беспокойся, я и так обойдусь, — виноватым

голосом отвечает отец и молча принимается за холодный

чай и полуостывшие шанежки.

Я внимательно слежу за тем, как отец своими крепкими,

сильными зубами машинально пережевывает пищу, но я

вижу, что мысли его сейчас далеко от чайного стола.

Я знаю, где его мысли: они около того, что за несколь

ко минут перед тем он видел в окуляр своего микро

скопа...

Когда я думаю о своем отце, мне всегда приходит на

память только что описанная картина. Она типична, более

того, она характерна. Она ярко выражает самую сущность

14