жимает меня к своей груди и, разбрасывая кругом сереб

ристые брызги, все дальше и глубже погружается в воду.

Я начинаю отчаянно биться у него в руках. Мужчина

смеется, ласково поглаживает меня и уговаривает:

— Ну, Ваничка... Ну, глупенький... Не бойся. Я с тобой.

Вдруг мужчина делает странное и неожиданное движе

ние: он крепко зажимает мне нос, прыгает вверх и потом

сразу, внезапно, стремительно окунается вместе со мной.

Я чувствую, что задыхаюсь. Смертельный страх пронизы

вает все мое маленькое существо. Ужасный, неудержимый

крик рвется из моей стесненной груди. Но прежде чем я

успеваю дать ему волю, я снова над водой, я снова вижу

море, солнце, берег, на котором стоит моя мать и машет

мне приветливо руками.

— Хватит, хватит! — кричит она мужчине. — Не ви

дишь разве, как Ваничка перепугался.

Мужчина разжимает мне нос и, опять разбрасывая во

круг себя серебристые брызги, быстро бежит по воде, на

9

этот раз уже в обратном направлении. Еще мгновение —

л мужчина передает меня с рук на руки моей матери, ве

село приговаривая:

— Не будь трусом, Ваничка! Ты ведь мальчик... Хо

чешь, еще раз пойдем в море?

Но мне не до моря. Я крепко цепляюсь за шею матери

и с облегчением начинаю всхлипывать у нее на плече...

Таково первое ощущение бытия, которое сохранила моя

память.

Позднее мать мне рассказывала, что дело происходило

в 1886 году. Мне было два года. Мы проводили лето на

днепровском лимане, неподалеку от Одессы, и мой дядя—

муж старшей сестры моей матери-—-любил брать меня в

море купаться...

Дальше идет черный провал. На светочувствительной

пленке памяти долгое время нет ни точки, ни черточки.

Тьма. И вдруг вспышка магния. Новая зарисовка...

Маленькая кухня с печкой, плитой, деревянным сто

лом, кастрюлями, тарелками. Посередине кухни на двух

стульях стоит металлическая детская ванна. В ванне сижу

я, а напротив меня в той же ванне сидит веселая черно

глазая девочка. Молодая красивая женщина в фартуке мо

ет нас обоих. Ее пышные темные волосы разметались и

прилипли ко лбу. Ей жарко, и ее добрые, живые глаза то

смеются, то стараются казаться сердитыми. Мы с девоч

кой в ванне вертимся, плещемся, обливаем друг друга.

Брызги летят и на молодую женщину. Мы мешаем ей

мыть нас.

— Перестань шалить! — кричит она мне и с деланно

раздраженным видом слегка шлепает меня по руке.

Но я не верю тому, что молодая женщина действитель

но сердита, громко смеюсь и с озорством сильно хлопаю

рукой по воде. Моему примеру следует девочка. Тогда

молодая женщина накидывается с притворной строгостью

на девочку:

— Ты что тут развоевалась? Хочешь, чтобы я тебя от

шлепала?

Но девочка только заливается смехом. Она знает, что

никто ее не отшлепает.

Еще несколько минут мы возимся в ванне. Потом мо

лодая женщина вытаскивает нас оттуда, обтирает полотен

цем, дает нам одежду. Спустя мгновение мы оба — я и

10

девочка —сидим рядом за столом и пьем горячее молоко

с какими-то очень вкусными булочками...

Это уже 1888 год. Мне четыре года. Отец только что

окончил Военно-медицинскую академию и едет в Сибирь

на службу. По дороге в Омск, куда лежит наш путь, мы

останавливаемся на несколько дней в Москве у наших

родственников Чемодановых. Молодая женщина в фарту

ке — моя тетка, младшая сестра моей матери, а черногла

зая девочка, сидящая напротив меня в ванне, — моя двою

родная сестра «Пичужка», которой суждено было сы

грать такую крупную роль в моем детстве и ранней юно

сти.

Дальше в моей памяти снова черный провал. Снова

тьма. И вот опять вспышка магния. И вот еще одна зари

совка...

Ранняя весна! Пасха. Мы живем в новом деревянном

доме, выходящем на широкую площадь. По ту сторону

площади — казенного вида белые каменные здания. Это