Морских свинок осторожно доводили до предцынготного состояния…

Затем Рейнгарт впрыскивал им крошечные дозы гемолитического стрептококка…

В их суставах и сердцах развивались болезненные явления, которые, по мнению Рейнгарта, вполне соответствуют микроскопической картине изменений в суставах и сердцах детей-ревматиков. Эти научные данные следует, все-таки, признать еще недостаточно твердыми. В Пелхэмском приюте для сердечнобольных детей Кобэрн наблюдал серьезные ревматические вспышки у девочек, которые в течение нескольких месяцев получали диэту, богатую витамином «C» — апельсины, молоко, овощи. Но, с другой стороны, эти девочки не получали такого питания с начала своей жизни. Не похоже ли на то, что этот недокорм, скрытый голод, истощение ребенка в самом начале жизни нарушает его внутренний химизм, отмечает его печатью ревматизма? Нельзя ни утверждать, ни отрицать этого, и мы можем здесь сказать только одно: если дети, живущие даже в северных штатах, отнюдь не тропических, имеют то, что с раннего детства получают дети обеспеченного класса, они очень редко болеют ревматизмом. Это абсолютно бесспорно.

Жизнь, которую рекомендует Рэйли, как гарантию от ревматизма, — сытая жизнь, при которой отпадает нужда в тропиках, конечно, очень хорошая штука. Но как, имея всего пять долларов в неделю на прокорм шести ребят, после того, как вы обеспечили их дорогими витаминными продуктами, — как вам купить для них еще основной пищи, которая сглаживает выступающие ребра и дает мускульную зарядку, — той пищи, которую искры витаминов только разжигают в жизненное пламя?

Мать Жанны была любящей матерью и читала все, что помогало ей растить и воспитывать детей, и они жили бы, конечно, по мудрому рецепту Рэйли, если бы только имели на это средства.

Да, вот в чем загвоздка. Вот что толкало Жанну навстречу ужасу, подкравшемуся к ней в ноябре. Затруднение, которое почти всегда отрицается, смазывается, критикуется, заключалось в простой истине:

«Мужчины и женщины не могут покупать того, что они хотели бы и могли коллективно производить, а не могут потому, что нет денег».

В этом было основное, хотя, можете быть уверены, что ее мать, худая, серьезная, богобоязненная женщина, не ставила так вопроса, когда рассказывала мне историю последнего сердечного припадка маленькой Жанны. Она рассказывала мне ее толково, со всеми подробностями, со стоицизмом, подобающим голландской женщине, и только при самом конце рассказа она встала, отвернулась и утерла глаза уголком старенького платка. Под конец она изменила даже своим религиозным убеждениям, сказав, что стыдно производить на свет детей, если ты не в состоянии их прокормить.

Я никогда не забуду этих слов, которые так гармонировали с маленьким оборвышем, игравшим на чисто вымытом полу, как не забуду кучу гороха, который она чистила, и слабый, но едкий запах аммиака, который так характерен для домов, где многодетные матери не в состоянии обеспечить ребят надлежащим уходом.

Отец Жанны представлял собой прекрасный тип усердного голландского рабочего. Его всюду любили, где бы он ни работал. Когда они начали растить свою шестерку детенышей, они были полны верой в будущее. Потом работа сделалась непостоянной, — то была, то не было…

И вот отец с матерью начали переживать подлинную пытку, организованную существующим строем, — эта пытка много страшнее колесования или auto da f'e [11] времен инквизиции, потому что те пытки продолжались только минутами или часами…

Отец с матерью познали горькую муку — смотреть на детей и не знать, чем их завтра накормить. Отец Жанны не мог без слез смотреть на свои руки; каждое утро он все думал и думал, почему этим сильным рукам нечего делать.

Вот она, глубокая истина, высказанная Отто Кармикаелем, мудрецом из Монси. Если бы он видел эти страдания, организованные нашей системой, той самой системой, которая сделала его, Отто, богатым человеком, если бы он своими глазами посмотрел в лицо матери, говорящей, что стыдно рожать на свет детей, хватило ли бы у Отто смелости повторить свой мудрый совет:

— Успокойтесь, мой милый, будьте терпеливы, смотрите на это легче, вы впереди своего времени…

Но оставим это и послушаем рассказ матери о том, что они переживали на исходе «бума», когда Жанна была еще грудным младенцем. Дела шли все хуже и хуже, но даже после того, как совсем не стало работы, нигде и никакой, отец Жанны, как и подобает голландцу, категорически отказывался просить пособия.

(В то время подобная гордость считалась добродетелью, да и теперь еще она восхваляется «Лигой свободы» и почти всеми, кто никогда не испытывал нужды и не видел, как дети от нее умирают).

Наконец, мать Жанны спросила:

— Как нам спасти детей от голодной смерти?

После этого они несколько лет жили на подаяние от Грэнд-Хэвена и от церкви, в то время как Америка страдала от крайне затруднявшего ее «перепроизводства» пищи, потому что тогда не было еще новых дельцов со своими «светлыми» идеями о сокращении или уничтожении продуктов питания. Мать продолжала рассказывать о том, как дети постепенно стали худеть и бледнеть от малокровия.

— Вы посмотрите на эту карточку, — сказала она. — У нее здесь, правда, не очень хороший вид, но нисколько не хуже, чем у других детей.

Жанна смотрела на нас с маленькой полочки, покрытой клеенкой. У Жанны были волнистые, белокурые волосы, перевязанные широкой лентой, на лице была прелестная улыбка.

Однажды вечером, в ноябре прошлого года, раздевая дочь, мать заметила у нее на ногах какие-то странные черно-синие пятна. Нет, она не падала и не ушибалась. И это было совершенно не больно. Утром Жанна начала было играть, но быстро устала. Она еще веселилась и смеялась, но все время сидела на руках у матери, слезая лишь на минутку поиграть с сестрами.