Эти люди не знали, что такое ревматическая болезнь сердца, — там у себя, в Порто-Рико!

Каждый, кто считает себя знатоком бедности, кто восхищается волнующими описаниями нищеты у Эмиля Золя, кто приходил в содрогание от ужасающих картин человеческого падения в драме Максима Горького «На дне», хорошо знает, что прелестнейший цветок бедности, ее квинт-эссенцию можно увидеть только в Сан-Хуане (Порто-Рико). Этот город кишит толпами оборванных детишек, вечно голодных, живущих скученно в грязных трущобах, негодных даже под логово для бродячих, заеденных блохами, собак. И все-таки здесь — как это ни кажется фантастичным — дети никогда не болеют ревматическим поражением сердца!

Кобэрн знал также из сообщений доктора Эдварда Фили, который исколесил для этого все тропики, что в тропических странах совершенно нет ревматической болезни сердца. И она почти не встречается в южной, солнечной части Америки. Она больше всего распространена на севере и с красивой постепенностью исчезает по мере продвижения на юг, и даже в таком сравнительно северном городе, как Цинцинати, скандально бедном, отвратительно грязном и перенаселенном в районе гавани, ее не очень много — хотя гораздо больше, чем в богатых домах, расположенных здесь же рядом, на солнечных холмах.

Кобэрн знал, что только между сороковым и пятидесятым градусами северной широты стрептококк получает силу крушить сердца, — часто и безжалостно. Почему это?

В январе 1929 года он собрал группу из десяти экспериментальных животных человеческого вида. Это были самые тяжелые случаи ревматической болезни сердца, какие только ему удалось найти в нью-йоркской пресвитерианской больнице. Их глотки кишели кроверастворяющим стрептококком. Для некоторых из них было твердо предопределено, что с наступлением первых весенних дней они будут избавлены от своих мучений последним, решающим припадком. Потому что в чудесную весеннюю пору сердцеубийственный стрептококк делается особенно злым.

Что, если перевезти этот десяток детей в Порто-Рико?

И вот они живут уже в Порто-Рико, в открытом здании на мысу, не защищенном ни с востока, ни с севера, в нескольких метрах от океана, подвергаясь действию ветра, сырости, дождя и солнца.

Это было в те месяцы, когда треть всех коек в нью-йоркской пресвитерианской больнице обычно заполнена детьми, пораженными ревматическим убийцей…

Их неистово бьющиеся сердца успокоились. Боли исчезли. Дыхание стало легче. Их сердечная болезнь затихла. И, наконец, даже у самых тяжелых, смертельно больных прошла совершенно. Это был чудесный эксперимент!

Это было окрыляющим доказательством того, что может сделать наука, вооруженная деньгами. В июне деньги, любезно предоставленные мистером и миссис Ван-Гербиг, кончились, и дети во главе с Кобэрном вернулись домой без всяких следов ревматизма, но не прошло и полугода, как трое из них погибли от последнего, решающего припадка… из-за отсутствия средств на содержание их в Порто-Рико.

Я готов проклинать себя за то, что три года тому назад зажег ложную надежду в сердцах отцов и матерей несчастных ребят, которые ждут весну с уверенностью, что ревматическая болезнь даст новую вспышку. С глупым бессмысленным фантазерством я рассказывал о великой радости, о чудесном средстве против ревматических вспышек, которое теперь «доступно для каждого». С поэтической точки зрения, это было, конечно, верно. В самом деле, какую цену имеет теплая, синяя вода, в которой купались сердечнобольные дети Кобэрна? Кто платит за устойчивый мягкий климат Порто-Рико? И уж, конечно, нет никакой монополии на жаркое солнце в районе Сан-Хуана. Все это можно иметь совершенно даром. Это — прирожденное, неотъемлемое право всех сердечнобольных и уж во всяком случае всех детей с разрушенными сердцами, не правда ли?

Если бы в ноябре 1933 года в Грэнд-Хэвене, когда у Жанны появились первые характерные симптомы болезни, доктор сразу же распознал нависшую над ней опасность и если бы отец и мать Жанны знали меня тогда и спросили: «Что нам делать, чтобы спасти ребенка?» — не мило ли было бы с моей стороны, — зная, что отец Жанны получает всего двенадцать долларов в неделю на случайной работе, — посоветовать им везти ребенка в Калифорнию, Флориду или Порто-Рико?

Но, может быть, в борьбе с ревматической болезнью сердца все эти бесплатные, «космические силы» тропиков, — как называет их Кобэрн, — не так уж необходимы? Почему же не болеют сердцем воспитанники детских приютов в Англии? Почему здоровы дети обеспеченных людей в наших северных городах, ничего общего не имеющих с тропиками? Совершенно ясно и бесспорно, конечно, что климатические условия тропиков укрощают злобного стрептококка. Но почему же дети из богатых домов в Грэнд-Хэвене не болели ревматизмом, живя в таком же мало тропическом климате, как и наша Жанна?

Многие врачи отмечали, что дети, растущие в плохих, голодных условиях, впоследствии заболевают ревматизмом. И я должен заявить, — к сведению тех, кто еще думает, что миллионы наших безработных бедняков обязаны своим несчастьем собственному неразумию, — что бедность и худоба Жанны и ее братьев и сестер ни в коей мере не зависели от неразумия их матери. Семье Жанны жилось, быть может, чуть-чуть лучше летом 1933 года, когда отец нашел какую-то случайную работу. Но в продолжение двух лет до этого семья из восьми человек получала, примерно, два доллара в неделю от города, два доллара от церкви и два литра молока в день на всю семью. Это было все, на что они жили.

Вполне возможно, — принимая во внимание новости, которые уже поступают с запада, из Сан-Франциско, — что Жанна могла еще быть спасена без посылки ее в Порто-Рико или Флориду, если бы это открытие — о котором я сейчас расскажу — было сделано лет шесть тому назад, если бы оно оказалось абсолютно верным, и если бы Жанна родилась при таком строе, когда население Америки могло бы покупать то, что Америка способна производить.

В Сан-Франциско доктор Рейнгарт со своими помощниками посадили морских свикок на диэту, которая давала им все, что требуется для жизни, роста и веселого настроения; эта диэта была бедна только витамином «C»…