«Заполошная, — думает Дарья о девчонке, орущей про танцы. — Не дала за столом посидеть».

Но уже повскакали гости. Парни сдвигают к стене столы. «Плясовую бы сейчас, — думает Дарья... — И я бы сплясала...» Но Михаил Кочергин спит, умостив голову на подоконнике. А магнитофон расплескивает странные, режущие слух звуки. Ощипанная девчонка, которую приметила Дарья на защите дипломных проектов, первой выскакивает на середину комнаты и начинает так бойко дрыгаться, словно человек десять дергают ее в разные стороны за невидимые ниточки. Белобрысый парень, встав напротив, выгибает спину назад, приседает и опять поднимается, успевая в то же время двигать животом и руками. Другие парни и девушки подключаются к танцу, и Нюра с Костей, встав друг против друга, тоже елозят руками, как бы подманивая друг друга, и под музыку выламываются в нелепой трясучке.

— Где ж Алена? — вдруг спохватилась Дарья.

Алена за столом сидела печальная, улыбалась через силу. А теперь и вовсе исчезла. Дарья распахнула дверь и на веранде, при тусклом свете маленькой лампочки увидала Алену.

В накинутом на плечи пуховом платке, Алена стояла, обняв почернелый деревянный столбик, глядела вдаль. Речка тускло блестела в ночи, несколько огоньков в окошках ближней деревни светились на черном склоне холма. Было холодно, снег уже выпадал, да растаял.

— Ты что, Алена? — спросила Даша. — Что ушла?

— Фросю вспомнила, — грустно отозвалась Алена. — Поглядела на твою Анюту и вспомнила. Столько же лет ей было, когда погибла, как сейчас Анюте.

Алена подняла платок, накинула одной половинкой на Дашины плечи. Стояли, прижавшись плечом к плечу под одним платком. Из-за двери доносилась музыка и топот.

— И я войну не забываю, — сказала Дарья. — Прошлую не забываю и новой боюсь. Гляжу на Нюрку — радостная она, светлая, сердцем к жизни открытая. На нее гляжу, по себе примеряю. А ну-ка ей, думаю, на мою похожая доля выпадет? Обкорнала война мое счастье. Долог ли будет мир? Все бомбы да ракеты изобретают, бомбы да ракеты...

— Да не думай ты про них. Пусть умные люди думают.

— Она, бомба-то, ни умной, ни глупой башки не пощадит. Моя жизнь на закате. А Нюркина — в расцвете. Галя подрастает. Митю, если что, в первый же час воевать пошлют. Как же мне о них не думать? Ведь мать я! Не хочу я, чтоб Митю, как Василия, в молодые годы в братскую могилу сволокли. Не хочу, чтоб Нюрка вдовью долю познала. Горька она, вдовья жизнь, мы с тобой знаем, Алена, как горька. Так неужто детям нашим похожая судьба выпадет?

— Не надо, Даша... В светлый день о светлом загадывай.

— На свету черные пятна ярче в глаза бьют. Ничего я от судьбы не хочу. С любыми невзгодами справлюсь. Только бы мир... Господи, только бы мир царил на земле!

Завод готовился к двадцатипятилетнему юбилею. На щитах и плакатах гордо объявлял он свой возраст, и Дарья, глядя на эти цифры, дивилась скорому бегу времени. Двадцать пять! Давно ли первый вагон каучука, украшенный кумачовым полотнищем, уходил в Москву? Выходит — давно. В первую пятилетку начали строить. А ныне календарь отмахивал шестую.

За месяц до юбилея, будто в подарок имениннику, состоялось решение Пленума Центрального Комитета партии об ускорении развития химической промышленности. Лекторы в цехах предсказывали заводу стремительный рост. За грядущие семь лет выпуск каучука в стране должен возрасти более чем втрое. Задана в этой цифре для серебровцев немалая доля.

Перед праздником особая честь выпала ветеранам труда. Среди смены в цехе, прямо у щита, ослепив вспышкой, сфотографировал Дарью фотограф заводской газеты. И второй раз в жизни через много лет после той давней заметки о стахановской работе увидала Дарья напечатанным в газете свое имя. А перед торжественным собранием сам начальник цеха вручил Дарье пригласительный билет.

Но поход ее во Дворец культуры чуть не сорвался. Едва успела, вернувшись с завода, скинуть пыльные туфли и сунуть ноги в тапочки, как Анюта нетерпеливо спросила:

— Мама, тебе дали билет на юбилейный вечер?

— Дали, — кивнула Дарья, тронутая тем, что Анюта беспокоится о ней.

Но не о матери беспокоилась Анюта.

— Понимаешь, Косте дали билет, а мне нет. Нам нужен еще один.

— Что ж, бери, — согласилась Дарья.

Но тут в разговор вмешался Костя.

— Аня, я ведь просил тебя... Мы с вами пойдем, Дарья Тимофеевна, — сказал он, улыбаясь теще. — Раз ей не дали билета, и пусть дома сидит.

— Да нет... — попыталась было возразить Дарья.

— Никаких «нет»!

Чем дальше, тем больше любила Дарья зятя. И он платил ей сыновней привязанностью. Сравнивая его с Анютой, видела Дарья, что Костя добрее, покладистее. «Золотой мужик достался Нюрке, — думала про себя. — Отчего ж мои такими не выросли?»

Дарье уж не хотелось идти на вечер. Она еще попыталась уговорить молодых, чтоб отправились вдвоем. Но Костя не уступил.

— Пускай Анюта сперва станет ветераном труда, тогда будет ходить на юбилеи.