— Рад, — вяло ответил Митя.

— Может, жених не нравится?

— Не мне с ним жить.

— Чего ж хмуришься?

Казалось Дарье, что неладное творится с Митей, неспроста он стал понурый и замкнутый, но отмахивалась она от своих подозрений. Мало ли у молодого парня причин для печали! Девчонка танцевать не пошла либо от поцелуя увернулась — вот тебе и горе.

В первые недели после Митиного возвращения Дарья часа не жила без тревоги, глаз не спускала с сына, каждый шаг стерегла, каждую думку старалась угадать по глазам. Привязанностью к дому Митя погасил ее тревогу. Теперь только о том беспокоилась Дарья, как бы по нечаянности с машиной в беду не попал. Но и то привыкать стала к его работе. Радовалась, что дело нашел по душе.

Особенно любил Митя дальние поездки. Не часто, но выпадала иной раз надобность отправиться за тысячу километров, а то и более за каким-нибудь грузом. Другие шоферы избегали уезжать от дому. А Митя сам просился.

Иногда, особенно ранним утром, до солнца или на восходе, когда дорога пустынна, напевал Митя потихоньку песни и отрывки из песен, какие зацепились в памяти. Хорошо ему делалось в кабине быстрой и покорной машины среди зеленых просторов, легко и покойно, и не машиной чудилось, управляет, положив на рулевое колесо крепкие руки, а судьбой своей. Радовался молодости, гулу машины, облакам над полями, первому лучу солнца. Будто невидимо смывалась с души боль и грязь, и как на дорогу не оглядывался назад, так и на прожитую жизнь. Что было, того не будет.

Возвращался он какой-то посветлевший, ласковый, успевший соскучиться за эти три-четыре дня, что не был дома, и потому Дарья тоже любила его дальние рейсы, хоть и мерещилась ей иной раз в темную полночь опрокинутая кверху колесами машина. В день Митиного возвращения старалась приготовить повкусней обед, иной, раз и пол-литра покупала, так что выходило вроде праздника.

Но из Киева Митя вернулся хмурый. Еще перед поездкой ходил мрачный, Дарья надеялась — развеет дорога дурное настроение. Но нет, не развеяла.

Галя льнула к брату, вязалась с вопросами.

— А что Киев — больше Серебровска?

— Больше, — сказал Митя, глядя перед собой пустыми глазами.

— А речка там есть?

— Есть.

— А ты видел?

— Видел.

Дарья слушала-слушала и рассердилась.

— Ты чего, как из-под палки, слова из себя выжимаешь? Расскажи по-человечески, что видел.

— Отстаньте вы от меня, — грубо сказал Митя и поднялся из-за стола.

Не сказав куда, ушел из дому. Дарья только услышала, как хлопнула дверь, кинулась к окну. Митя быстро, чуть враскачку, шагал по улице, руки в карманах, голову набок склонил.

Так и повелось: Митя приходил с работы, ел наскоро и до ночи исчезал из дому. Где, с кем бывал — не рассказывал. На всякий вопрос огрызался, как на обиду. Галю, если докучала, звонко щелкал по лбу. Дарья кричала на сына:

— Не тронь ее! Не смей!

— Подумаешь, дворянка. Мы с Нюркой твои щелчки не подсчитывали. И у нее лоб не треснет.

Не могла понять Дарья, что стряслось с сыном. Колючий стал, нетерпимый, недоверчивый. И хотела поговорить с ним, спросить, понять, помочь, но не знала, как подступиться.

Первой узнала о Митиных делах Анюта. Вечером, дождавшись, когда захлопнулась за Митей дверь, сказала матери:

— Не миновать нашему Митьке опять железной решетки.

— Ты... что?

Дарья под краном мыла посуду, обернулась с мокрой тарелкой в руке, с тарелки капала вода на крашеный пол.

— Опять он с Хмелем хороводится, — угрюмо пояснила Нюрка.

— Не выдумывай... Разве Хмель вернулся?

— Уж с месяц как здесь. Митя пьет с ним. И в карты играет.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю. Ребята сказали.

Хмель... Опять Хмель! Да что ж это такое? Дарья обернулась к окну, точно ожидая увидеть Митю. Окно выходило во двор, сараи виднелись, белье моталось на веревке, полуоблетевшие тополя с желтыми листьями стояли вдоль ограды. Все было по-осеннему хмурое, но привычное, давнее, а Дарье вдруг представилось, что она — в тюрьме. Не выйти ей из этой комнаты, стоять вот так у окна час, день, месяцы, годы, с тоской и завистью глядеть на близкий и недоступный мир. Будут лить дожди, падать листья, лягут снега, стают, а она увидит это только из окна, только из окна.

С Митей это уже было. Глядел на небо через окно, не просто через окно, а сквозь железную решетку. Мечтал о вольных дорогах, а жил за забором. За высоким забором с колючей проволокой, с башнями по углам. Неужто опять?

— Мама, я ухожу, — сказала Анюта.

— Куда?

— На танцы.

— Не ходи сегодня, Нюра, — попросила Дарья. — Тоскливо мне.

— Я же обещала, — недовольно проговорила Анюта. — Костя будет ждать.

Дарья молчала. Анюта помедлила и все-таки пошла, простучали тонкие каблучки, глухо хлопнула дверь. «Вот и взрослые стали дети, а нет мне опоры», — с горечью подумала Дарья.