–  Около девятнадцати тонн… - обреченно отвечаю Васильеву.

–  А оторвался легко.
– И, указав на Шевелева и себя, снова спрашивает: - А сколько же с нами?

–  Около двадцати тонн будет, - отвечаю не задумываясь.

–  Вот как?!
– смеется Васильев.
– Неужто мы с Марком Иванычем на всю тонну тянем?

–  Не на тонну, но… Все-таки начальство везем!… Запас горючего не помешает!

–  Ох хитрец!
– восклицает Васильев.
– Начальством прикрываешься?
– И тут же оборачивается к Шевелеву: - Марк Иваныч, надо будет официально узаконить этот полетный вес. В таких полетах меньше нельзя. Как думаешь?

–  Давно прошу об этом вашу инспекцию!
– отвечает [114] Шевелев.
– Да никто не хочет брать на себя ответственность, а летчикам вот так - выкручивайся!

–  Ну-ну, уж и с претензиями!… Дай до Москвы добраться - утвердим!

Неторопливо текут часы полета. Включаю носовую фару. На ее световой луч нанизываются гирлянды снежинок, а то вдруг расплывается в стороны белая стена облаков. Когда облачность обрывается, внизу видно море - фосфоресцирующие гребешки волн среди бездонного мрака.

Каждые полчаса радист передает полоску бумаги со сводкой погоды на СП: низкая облачность, временами туман…

Приступаю к снижению. Самолет, пронизывая толстый слой облаков, стремительно несется к поверхности моря. Внизу, растворенные в молоке облачности, мелькают огни старта…

Васильев вместе с Шевелевым уходят знакомиться с лагерем, а мы приступаем к разгрузке. Вскоре на борту остаются только взятые нами бочки с бензином - прибавка к основному запасу топлива на обратный путь.

–  Что за бочки?
– спрашивает Васильев, возвращаясь.

Пока я раздумываю, что ответить, на выручку приходит Дима.

–  Пустую тару вывозим!
– беззастенчиво врет он.

–  Ну-ну… - Васильев смотрит на меня, на механика, снова на меня.
– Хорошо. Только осторожней на взлете: начальство везете и… опять же пустую тару!…

Дима скромно отступает за мою спину.

В полете Фома вновь передает мне листки со сводками погоды на побережье.

Все порты закрыты. Принимает только Певек, но мы идем на мыс Шмидта.

–  Объясни, командир, почему мы идем на закрытый Шмидт, а не в открытый Певек?
– - обращается ко мне Васильев.

–  В Певеке коварный микроклимат: может в одну минуту закрыть. И горы. А с посадочными средствами плохо. На Шмидте они лучше. Не сможем сесть там, тогда у нас есть запасной - Певек.

–  М-м-да, - вздыхает Васильев.
– Уравнение с одними неизвестными!

–  Как и в каждом полете, - вступает в разговор Шевелев.
– Такая уж работа у наших летчиков! [115]

Васильев не отвечает. Он склонил голову к окошку и заглядывает вниз. А там все та же темная поверхность океана, взлохмаченная штормом…

–  Горючего хватит?

–  Должно.

О том, что Дима потихоньку перекачивает горючее из бочек в фюзеляжные баки, Васильеву не говорю.

–  Спасательные средства есть?

–  Да.

–  А пользоваться ими хоть умеете?

–  А как же? Это наша работа.

–  Работа!
– вдруг вскипает Васильев.
– Наказание, а не работа! Сколько еще лететь?

–  Час.

–  Погода на Шмидте?

–  Все та же: высота пятьдесят метров, видимость пятьсот, морось.

Инспектор встревожен, вновь и вновь перечитывает сводки погоды, посматривает на бензиномеры. Их показания, наверное, расстраивают его вконец: нетрудно подсчитать, что в баках горючего на полтора часа… Правда, он не знает, что еще на час полета есть горючее в бочках. Но и этого негусто…

–  Может, пойдем на запасной?
– спрашивает Васильев.

–  Нельзя. Горючего в обрез. Идем напрямую. И погода на Шмидте нормальная…

–  Это, по-твоему, нормальная?
– тычет мне последнюю сводку Васильев.

–  Нормальная.

–  И горючего хватит?!

–  Должно…

–  Э-эх!
– только и может вымолвить инспектор.

Вот и зона аэропорта. Снижаемся. Уже показались огни старта, пройдена ближняя приводная радиостанция.

И вдруг гаснут все огни, безжизненно повисают стрелки радиокомпасов. В наушниках молчание… Потом, уже на земле, узнаем, что на электростанции выбило от перегрузки предохранители, была запущена аварийная электростанция, но и она не выдержала перегрузки… А сейчас - темнота и молчание в эфире. Беспомощно повисли стрелки радиоприборов.

–  На второй круг!
– кричит Васильев, хватаясь за секторы управления двигателями.
– На второй круг!

Пойти на второй круг - значит тут же потерять едва видимую [116] землю. И неизвестно, сколько придется кружить в воздухе. Горючего не так уж много, и вряд ли удастся дотянуть до запасного… Значит, надо садиться! Я отстраняю руку Васильева от секторов и берусь за них сам:

–  Будем садиться!

–  На второй круг!

–  Фары!

–  Есть фары!

Светлые блины фар выхватывают серую ленту проселка, упираются в темную полосу бетона…