Рувинский сквозь окно кабины направляет луч переносной фары на крыло. В ее свете виден белесый налет на кромке: обледенение!

–  Включить антиобледенители!
– отдаю распоряжение второму пилоту.

–  Есть!
– коротко отвечает Борис.

Я знаю, что тут же срабатывают электромоторы и горячий воздух выхлопа устремляется в туннели крыльев, плавя лед.

–  Сколько еще лететь?
– спрашиваю у штурмана.

–  По расчету минут двадцать. Но точно определить трудно. Взгляни, что творится за бортом…

Я включаю носовую фару: желтый луч ее растворяется в белом молоке облачности.

–  Радиопеленги берешь?

–  По ним и даю расчетное место. Только неустойчивы пеленги. Плывут. Расстояния-то какие!…

Я это знаю сам. От берега полторы тысячи километров, от боковых радиостанций еще больше…

–  Попробуй, Николай, заказать СП. За двадцать минут радиокомпас должен его взять.

–  Пробую. Не берет…

–  Помехи?

–  Есть и это. Но боюсь, что далеко. Дальше моего расчетного.

–  Почему?

–  Слаба слышимость.

–  Не уклонились ли в сторону, штурман?

–  Может, и уклонились. Что я, бог?
– обижается штурман.
– Полторы тысячи без ничего!

Проходят двадцать минут, рассчитанных штурманом. И еще двадцать. Идем в облаках, а с СП поступают сообщения, что над ними ясно. Отклонились в сторону? В какую?

Но вот стрелочки радиокомпасов уверенно замирают на нуле. [112]

–  На приводе СП!
– радостно сообщает штурман.

–  Догадываюсь. А ошибка на сорок минут? Хороша точность!

Расстроенный штурман скрывается в своем отсеке.

–  Зачем ты с ним так?
– замечает Кулагин.
– Действительно, такое расстояние!… Может, сильный встречный ветер…

–  Не ищи оправданий, Борис!
– отвечаю ему.
– У нас нет лишнего горючего, а по пути нам с тобой не приготовили еще аэродромов!

–  На обратном пути сэкономим горючее, - пытается отшутиться Борис.
– Скорость-то будет больше!

–  Ой ли! Это же Арктика, Борис! С ней не шутят…

–  Летчики!
– окликает нас Фома.
– СП желает с вами говорить! Просят перейти на командную связь.

Надеваем наушники и включаем рации.

Руководитель полетов Николай Лукьянович Сырокваша сообщает нам условия посадки.

И вот уже видна желтая цепочка мерцающих светлячков. В свете фар проплывают нагромождения торосов, за ними открывается ровная полоса укатанного снега, освещенного огнями старта.

Пока идет разгрузка, захожу к радистам в их маленький фанерный домик. От них узнаю, что станция отдрейфовала еще на сто пятьдесят километров. Вот почему ошибся штурман! И не будет попутного ветра, как предполагал Борис и на что втайне надеялся я. Запаса горючего едва хватит на обратный путь…

…Вчера ночью прилетел начальник полярной авиации Шевелев{29}, а с ним начальник летной инспекции Аэрофлота Васильев. Васильева я вижу впервые. Что хорошего может дать эта встреча, если летная инспекция для нас, пилотов, как ОРУД для шоферов на дорогах: малейшее нарушение установленных правил Наставления или многочисленных инструкций, о которых и не слышал и получай взыскание!…

Сегодня Шевелев и Васильев летят с нами, а у нас, как назло, на борту десяток бочек бензина и солярки. Бензин наш, а солярка - для СП. Бочки, расставленные и пришвартованные по бортам по всей длине фюзеляжа, наверняка [113] заинтересуют Васильева. А что я ему отвечу? Как объясню, почему полетный вес на полторы тонны превышает максимально допустимый? Что иначе нельзя, что это Ледовитый океан, что расстояния…

Мои опасения оправдались. Васильев, едва выслушав доклад о готовности к полету, поворачивается к бочкам:

–  Что это такое?

–  Груз. Соляр, товарищ начальник!

Васильев проводит рукой в перчатке по бочке:

–  Почему пахнет авиационным бензином?

–  Не знаю… - пожимаю плечами.

–  Та-ак, - тянет Васильев, а я уже подумываю, не взять ли мне свой походный чемоданчик да не уйти ли с самолета, пока он не высадил меня за нарушение святая святых - за превышение загрузки. Ведь задаст же он вопрос о ней!…

–  Занимайте свое место, командир, - говорит Васильев.
– Я сяду на правое сиденье.

Он придирчиво следит за всеми моими действиями.

Увеличиваю наддув двигателей. Самолет начинает разбег по бетонной дорожке и легко отрывается на середине полосы.

–  Хорошо взлетел, - одобрительно говорит Васильев.
– И вслед за этим: - Какой полетный вес?

Вот он, коварный вопрос! Почему бы не задать его на земле? Я оглядываюсь на Марка Ивановича, который сидит за моей спиной, ища поддержки. Но он лишь улыбается: выкручивайся, мол, сам, как знаешь.