«Нет, надеяться на то, что ты своей смертью понудишь духов проявлять к советским пленным больше человечности — бесполезное дело. В нашем положении единственный. выход — это борьба», — думал Антон и сам не заметил, как подкрался тяжелый, тревожный сон.

А утром его снова разбудил истошный крик.

— Ребята, ребята, да проснитесь же! Смотрите, что Валера сделал.

Антон вскочил на ноги и увидел, что повесился Киселев. Николаев стоял рядом и со слезами на глазах недоуменно спрашивал:

— Мужики, что же это? Зачем он это сделал, когда есть надежда убежать отсюда?

В дверях показались двое охранников. Увидев мертвеца, как по команде вскинули руки к небу и бросились прочь.

В этот момент послышался голос Жураковского:

— Ребята-, смотрите! — он пальцем показывал на стену. И все увидели, написанные кровью слова: «Простите нас, товарищи, мы не хотим вам быть помехой. Да здравствует Родина. — И ниже: — Киселев, Мещеряков».

Все оцепенели. Так вот оно что! Мещеряков и Киселев, понимая, что их состояние не позволяет им передвигаться, договорились погибнуть, чтобы не мешать остальным, если вдруг удастся побег.

В этот момент в камеру группами начали врываться душманы. Засвистели в их руках бичи. Они обжигали и рассекали тело до костей.

Не прошло и десяти минут, как душманы, навалившись по двое-трое на одного пленника, вытащили солдат на улицу, где продолжали яростно избивать.

Леонов, пытаясь хоть как-то защитить голову от гибких железных прутьев и тонких цепей, успел подумать о погибших парнях: «Эх, ребята, вы не предвидели такой исход!»

Была уже середина дня, когда Леонов, закованный в цепи, лежал в каком-то полутемном сарае. Туда зашли американец Роберт и Людмила Торн. Увидев их, Леонов огромным усилием воли заставил себя сесть.

Торн переводила слова Роберта:

— Леонов, неужели вы не понимаете, что такие акции вам не помогут и все вы умрете страшной мученической смертью? Вы же сами толкаете душманов на то, чтобы вас отправили на тот свет.

А Леонову не давала покоя одна мысль: «Только бы не разлучали нас! Только бы оставили всех вместе!»

И Антон решил не молчать. Уселся поудобнее, опершись спиной о стенку, и тихо сказал:

— Господин Роберт, я уже говорил вам, что советские солдаты не боятся смерти. Если хотите, то давайте сделаем так. Пусть нас всех соберут вместе, и я поговорю с ребятами. Обещаю, что больше никто не повесится.

— О, это мы уже предусмотрели, — холодно улыбнулся Роберт.

— У каждого из вас руки цепями приковали к ногам. Теперь не сможете, поднять руки выше пояса.

Леонов, улыбаясь, посмотрел сначала на Торн, потом на американца.

— Господин Роберт, вы плохо знаете нас. Если мы захотим умереть, то нас ничто не остановит. Если надо, мы перегрызем себе вены. Но вы правы, самоубийство — не лучший выход из нашего положения. Повторяю, я смогу убедить своих друзей не делать этого.

— Хорошо, Антон Леонов. Я скажу, чтобы вас всех отправили обратно в подвал.

Двое душманов привели Леонова в камеру. Она была пуста, но вскоре стали вводить ребят. На них было страшно смотреть. Теперь каждый мог передвигаться или стоять только согнувшись.

Тамарин, как только появился в камере, сразу же начал пересчитывать парней. К вечеру все были вместе. Теперь их стало девятнадцать. Солдаты как могли начали хлопотать над ранеными. У Викулина гибкий металлический бич выбил глаз, и сейчас в его левой глазнице кровоточила страшная рана.

Леонов встал. Голос его звучал твердо и официально:

— Товарищи солдаты! То, что сделали Мещеряков и Киселев, требует осуждения каждого из нас.

— Они поступили как герои, — возразил Салуецкий. — Они доказали врагам, что советским солдатам, комсомольцам неволя хуже смерти.

— Прекрати, — с трудом поднимаясь на ноги, прервал его Тамарин. — Не надо забывать о том, что мы пусть небольшое, но войсковое советское подразделение, а это значит, что каждый должен быть верным Присяге, Родине и до конца исполнять приказы. Перед нами стоит задача: всем, повторяю, всем до одного, вырваться из вражеского плена. Поэтому впредь такие действия. будут рассматриваться как трусость.

Леонов и Тамарин сели рядом и тихо переговаривались. Антон рассказал Тамарину о беседе с американцем.

Старший сержант некоторое время молча расчесывал растопыренными пальцами свою лохматую бороду. Потом попытался встать, но вызвал непроизвольный смех у ребят: так нелепо выглядела его сгорбившаяся фигура. Короткая цепь позволяла только сидеть, а стоять и лежать люди могли только крючком.

— Жаль, теперь до окошка не дотянуться, — проворчал Жураковский, — ни черта не увидим, что делается во дворе.