Шрифт:
– Я убью Пинкова, – сказал Лёша. – Вот тогда увидим, кто «сынок».
35.
– Привет! Соскучилась?
– Ой, Лёша! Ты так долго не звонил, я думала, что что-нибудь случилось! Заведи уже свой собственный мобильник!
– Заведу когда-нибудь, любимая. Ну, как ты?
– Я? Да всё нормально. Ты какой-то странный.
– Просто я скучаю.
– О, я тоже! Если бы ты знал, если бы ты знал…
– Так давай встретимся! Я, собственно, за этим и звоню!
– Ну, я не против. Только вот на улице стреляют…
– Может, у тебя?
– Что?
– Может, у тебя? Ну, в смысле… т-ты н-не пр-ротив, если я приду к тебе домой?
– Не против? Да, конечно… То есть… Правда, ты какой-то странный! Ты же никогда ко мне не рвался, говорил, тут неуютно!
– Просто, знаешь, после нашего последнего свидания… Помнишь, в кабинете? Ммм!.. Мне не терпится ещё раз с тобой встретиться!
– Алёша!
– Да?
– Но папа дома!
– Ну и ч-что т-такого? Т-ты меня с н-ним познакомишь?
– Что, серьёзно?
– Д-да.
– Ну, ладно… Я предупрежу консьержку. Но, Алёша, ты какой-то не такой!
– Сейчас приду, и мы решим, какой я, – отвечал Двуколкин, изо всех сил постаравшись скрыть волнение.
Он нажал на кнопку отключения связи и вернул Аркадию мобильный.
– Что, он дома? – спросил вождь. – Всё получилось? Она ждёт тебя?
– Д-да, – сказал Алёша.
– Женишок! – внезапно гаркнул Виктор и расхохотался.
У Алёши навернулись слёзы на глаза, но он, собрав все силы, спрятал их обратно.
– Надо как-нибудь одеться незаметно, – сказал вождь. – Так, пять минут на сборы. И выходим.
Алексея повели «на дело» под покровом ночи. Вышли точно в тот же час, когда обычно начиналось шоу, на котором зажигал Артём. «Как это символично и многозначительно!» – внезапно сказал всем Аркадий, даже и сейчас не переставший быть постмодернистом. Лёша ни о чём таком не думал.
Ему дали пистолет, велели спрятать и пошли с ним вместе – Виктор, Жека и Аркадий, – чтоб отсечь возможность бегства. Причём Виктор сообщил, что тоже при оружии. «На случай, если кое-кто решить удрать», – сказал он мрачно. Лёша предпочёл не отвечать.
Пока шли до «Морозова», раз пять он думал, что вообще-то лишь один знает дорогу и, если захочет, может «заблудиться», ну, по крайней мере, поплутать немного, оттянуть момент убийства. Тем не менее, почему-то постоянно выбирал правильный поворот, и дом Пинкова неуклонно приближался. «Что ж я снова не туда-то! – думал Алексей. – Куда ж я тороплюсь-то?». Стать Сусаниным никак не получалось. Постоянно отвлекала одна мысль: «Что будет с Лизой? Как она переживёт? Сумеет ли простить?». Нет, нет, конечно, не сумеет, да и не захочет. Он бы тоже не простил на её месте.
Так как город был в руках восставших, баррикады в основном уже сломали. Кое-где они ещё виднелись, но уже наполовину развалившиеся. Горы мусора, аллеи из поваленных деревьев, развороченные улицы и кучки странных личностей повсюду всё же напоминали, что в стране творится нечто историческое. Транспорт не ходил. Костры жгли почти всюду. Кажется, погромы уже кончились: похоже, что громить народу стало уже нечего. Бутики и салоны красоты – ну, бывшие, конечно – попадались тут и там, зияя пустотой: сгоревшие, разбитые, казнённые. Поэтому вид целого, весёлого, с сияющими окнами «Мак-Панка» впечатлял. Ребята прошли мимо этого притона, вызывающе торчавшего в пейзаже, так похожем на военный Сталинград. Между тем, внутри кипела жизнь: сквозь большие окна можно было видеть развесёлую толпу в косухах и банданах, в камуфляже и готичных балахонах, с ирокезами и патлами.
– Вот мерзость! – сказал Жека.
Через пять минут они, уже оставив позади гнусный «Мак-Панк», пришли к остаткам чьей-то здоровенной баррикады. Наверху горы из мусора стоял во весь рост парень, пьяным голосом оравший гимн Советского Союза и махавший знаменем. Алёша пригляделся и увидел, что в руках у этого субъекта – не кумач, а увеличенная копия кассирского флажка «Свободная касса».
В этот-то момент Двуколкин и решился: он убьёт Пинкова, чем бы это ни грозило.
До «Морозова» осталось пара сотен метров, когда Лёшины товарищи сказали, чтобы дальше он шёл в одиночестве. Они решили притаиться за углом и наблюдать за домом и за Алексеем: но, конечно, так, чтоб скрыть свою причастность к покушению. После совершения казни было велено (конечно, если вдруг Пинковская охрана сразу не прикончит) уходить так, чтобы не поставить их под подозрение. В случае же, если Лёша не свершит того, что должен, Виктор обещал расправиться с ним собственными силами, пускай даже для этого пришлось бы взять «Морозовъ» штурмом, как Бастилию.
Тяжёлый, но уже согретый пистолет лежал под левым боком.
– К Лизавете Александровне! – воскликнула консьержка до того, как Лёша что-либо успел произнести.
Двуколкин лишь кивнул, не в силах сказать «да», дошёл до лифта, осторожно наступая на ковёр, и попросил служителя:
– Пожалуйста, седьмой.
– К Пинковым? – равнодушно сказал тот, но у Двуколкина тотчас же пересохло в горле, перестал ворочаться язык.
Те несколько секунд, что они ехали, Алёша ощущал, как у него немеют и становятся тяжёлыми все члены: руки, ноги, голова и даже веки, почему-то норовящие закрыться.