Шрифт:
– Найдём этого типа, – заявил он. – Ну, хозяина притона… Как его там, бишь?
– Пинков.
– Во-во! Найдём и покараем! Трибунал – и к высшей мере.
Вождь поднял глаза:
– Постой с Пинковым. Для начала я хотел бы знать, где он достал мой лозунг. Кто ему нас предал? Алексей! – Аркадий выразительно взглянул на бедного Алёшу. – Листик с этим лозунгом как раз был в том пакете, что ты прятал. И пакет вернулся без него.
Алёша задрожал.
Аркадий встал, возвысился над Лёшей и задал вопрос в лоб:
– Как листок сумел попасть к Пинкову? Что за люди трогали пакет, кроме тебя?
Снежана с Виктором смотрели вопросительно и мрачно. Лёша понял: час расплаты наступил. Ему всё стало ясно: ну, конечно, Лиза приложила руку к инциденту, ковырялась в революционных документах, а потом всё показала гнусному папаше. Лучше бы этого не знать!
– Мы ждём, – сказал Аркадий. – И, пожалуйста, не надо говорить, что буржуиы спёрли этот лозунг, прочитавши на заборе! Ролик явно сняли не за два дня. Он придуман до начала Революции!
– Колись давай, предатель! – заорал внезапно Виктор.
Алексей сидел на койке, и ему казалось почему-то, что всё происходит не сейчас, не с ним и где-то в другом месте, не в реальности. Из дальних уголков сознания доносились голоса товарищей, всё громче, возмущённей, агрессивней… Всё вокруг плыло, качалось, словно Лёша плыл на корабле или вернулся в люльку. Он не думал и не чувствовал. Как будто бы дремал.
– Так. Ещё раз. Повторяю, – говорил Аркадий угрожающе-бесстрастно. – Объясни нам: как так у Пинкова оказалось то, что мы тебе доверили? А? То. Что. Мы. Тебе. Доверили!
Двуколкин продолжал молчать. Ему хотелось быстрой смерти, и он верил, что Всевышний это вот-вот обеспечит. Лишь когда Витёк сказал: «Пойду за утюгом!», он встрепенулся, соскочил с кровати и запричитал:
– Не надо! Я прошу вас, я прошу! Не надо! Я не виноват! Не знаю! Я не знаю… Ы-ы-ы!..
– Трус! – воскликнула Снежана и влепила Лёше крепкую пощёчину.
Он снова шлёпнулся на койку и заплакал.
– Да вы только посмотрите на него! – сказала бывший менеджер. – Убожество какое! Я вообще не понимаю, как вы могли взять к себе такого выродка! Смотрите-ка ревёт как! И туда же, в Революцию!
– Тебе что-то известно? – спросил вождь.
– Да мне, похоже, теперь всё известно! – продолжала Снежана. – Этот чёртов ренегат плёл вам, что он официант в кафе? Как бы не так! Вернее, так, да только кое-что он скрыл! Кафе – это «Мак-Панк»! В смысле, бывший «Мак-Пинк».
Аркадий побледнел.
– …и ваш Алёшенька таскает там подносы, драит пол и прочее! Такой вот идейный антиглобалист!
Виктор злобно крякнул.
– А теперь внимание! – слышал Лёша в полусне. – Торгуя бутербродами Пинкова ваш, «товарищ», с позволения сказать, там время не терял! Сошёлся с дочерью хозяина! Неплохо, как считаете? Конечно, я не знаю, сколько у неё таких придурков…
Лёше стало больно.
– …Но уж если можно поиметь буржуйку, это, разумеется, важнее всяких там идей и революций! Я права? Чего молчишь?!
Корабль качался, плыл, плыл, нежный, медленный…
– А дальше, – продолжала стерва, – полагаю, что вы сами догадаетесь, как к папочке попала информация? Мне только любопытно, они вслух читали документы, занимаясь «делом», или ваш дружок их просто отдал? За услуги! Я не сомневаюсь, что Пинков прочёл не только этот лозунг! Он, наверно, многое узнал!
– Не верю! – крикнул Виктор. – Да откуда…
– Я вам больше расскажу, – сказала злобно девушка. – Он также боялся, что вы всё узнаете! А знаете причину? Есть такая мелочь… Ваш Алёшенька… работал… или, может быть, ещё работает, не знаю… в том «Мак-Панке», где забрали нашего Гургена! Ерунда, не так ли? Кстати, это было в его смену!
Виктор взял Алёшу за рубашку, поднял с койки и ударил кулаком в живот.
34.
Алексей опять проснулся и опять нашёл себя в общаге. Снова всё болело, даже ещё больше. Только в этот раз никто с ним не возился, не жалел и не заигрывал.
– Что, – спросил Виктор, – проснулся, предатель? Гляди-ка, полсуток продрых!
Алексей ничего не ответил. Ему было больно внутри и снаружи. Страх, стыд, одиночество, чувство того, что жизнь прожита зря – как ни странно, в Алёшиной мелкой душе помещалось всё разом. Ещё было жалко: себя, Революцию, Лизу, товарищей и – как ни странно – Пинкова…
Вчера Лёшу били. Конечно же, Виктор. Ногами, руками, словами, возможно, ещё чем-нибудь: он не помнил, вернее, старался забыть. Не хватало зубов. Пару пальцев, похоже, сломали: Алёша был в этом уверен, хотя до сих пор ничего не ломал. Он боялся разрывов каких-нибудь органов. Впрочем, тот факт, что Двуколкин был жив уже двадцать часов после злой экзекуции, явно доказывал ложность таких опасений. К тому же… теперь это было не важно. Скорее всего, уже завтра, а может быть даже сегодня, кишки и печёнка не станут нужны Алексею.