Стопка листов, исписанных красивым почерком, не зря было потрачено столько времени, поблескивающая в свете настольной лампы ручка и понимание, что именно это письмо, я не смогу сохранить. Одно только упоминание отца Лукаса, требовало от меня уничтожить все. А еще был страх, что по закону подлости, он его увидит, так как это бывает в романах – пошел за ручкой, нашел письмо к любовнику. Мое тоже относится к разряду таковых, только найдет не любовник, а любимый, письмо, обращенное к нему. Жалостливое, открытое, но не нужное ему, нам, нашим отношениям… даже мне, это письмо по сути не нужно. Все эмоции уже на бумаге, остается только спуститься вниз, и спалить листки бумаги, например, над раковиной, чтобы не разжигать в такую жару камин.

Почему – то, когда я поджигала бумагу, мне на память пришел Люк. Долгие годы я о нем не вспоминала, гнала как можно дальше мысли о своем друге, о том человеке, который пострадал от Каролины больше прочих. Наверное, это была трусость, но в течение трех лет, я даже имя его мысленно не произносила, может боясь воспоминаний или мыслей о том, или чувства вины, которое накрыло меня с головой, стоило мне узнать о произошедшем. Бумага, которая почернела и разлетелась по всей раковине, складывалась перед моим мысленном взором, в фотографии страшной аварии, в больничную палату, в которой лежал Люк, весь в бинтах, с ожогами, переломами, весь изломанный и внутри, в душе гораздо больше чем снаружи, потому что какую бы версию не придумали для прессы… близким было известно, что он сам выехал в бетонный отбойник дороги. Не было никаких неисправностей в машине, неожиданно отказавших тормозов или плохой погоды, было того его желание закончить эту жизнь. И в том была и моя вина, как бы он не отрицал это потом, когда пришел в сознание, я чувствовала, что последней капли стал мой рассказ о поступке Каролины, по отношению ко мне.

То был последний день, когда я видела Люка и не потому что я пыталась скрыться и сбежать от своего чувства вины, не видя его, нет. Просто он не хотел видеть меня, да и кого – либо другого тоже, возможно основной причиной было, что не знал, как объяснить родным и близким свой поступок… или же не хотел никого видеть, пока еще не было определенности, по его состоянию: будет ли ходить, останутся ли шрамы. Но меня продолжал мучить вопрос, насколько его поступок был связан с моими откровениями и насколько с тем, как безжалостно его бросила Каролина, постаравшаяся максимально растоптать его гордость, все самое хорошее и доброе, что в нем было.

Очень хотелось думать, что только она одна во всем виновата, но один момент не давал покоя: в нашу последнюю встречу до той аварии, он казалось нашел какую – то дорогу назад, из депрессии, в которой оказался, оставшись один, но я, тогда слишком наивная и безбожна глупая, отбросила его обратно, рассказав все как есть, кроме имени Лукаса, о поступке Каролины и Майкла, а также о том, что они много лет были любовниками. Как не отрицай, это было ошибкой, нужно было молчать, как бы плохо не было мне, не говорить, а просто радоваться за близкого человека, что он избавился от этой заразы.

Именно в этот момент я поняла, что больше не позволю себе, забывать о нем, не позволю чувству вины управлять мной. Если я смогу сама, по своей воли расстаться с Лукасом, значит смогу и встретиться с Люком, посмотреть ему в глаза и прямо спросить, насколько много моей вины в том, что он сотворил. Спросить, как жил эти три года, что испытывал и чувствовал. Нужно только найти его.

Глава 27

Июль 2007

ЛУКАС

– Да.

Звонкий радостный голос разнесся по всей церкви, оповещая присутствующих на свадьбе, что оба наконец – то произнесли брачные клятвы и вот уже слышан голос священника, объявляющего их мужем и женой, а также дозволение целовать, новоиспеченную супругу.

Чертова сука, с каким бы удовольствием я бы свернул ей сейчас шею, вместо того, чтобы осторожно поднимать фату, собираясь поцеловать свою «любимую».

Долгое время, мне было по сути наплевать на цвет волос, но теперь, невыносимо раздражали белые, искусно уложенные волосы, казавшиеся мне своего рода пародией, на настоящий цвет, хотя сложно было не признать, что будь она шатенкой и тогда бы нашел к чему придраться. Безупречное лицо, казалось созданное по заранее сделанному эскизу, настолько красивое, что сложно было поверить в то, что принадлежит живой женщине из плоти и крови, а не восковой фигуре известного музея. Но вместо радости предвкушения обладания, я с трудом удерживался от того, чтобы со всей силы не сжать ее щеки, вместо нежных касаний, хотел ломать, уродовать, уничтожить, превратить ее в то, чем она по сути и являлась – горой гнили и грязи.

Склоняясь к ее губам и практически их касаясь, так что со стороны это могло показаться нежнейшем из поцелуев, я прошептал всего одну фразу:

– Не радуйся тварь, это начало твоего конца.

Да, мимолетная радость от расширившихся глаз, но быстра ускользнувшая от меня, так как это ничего не меняло: сколько бы боли я не принес Каро, это уже ничего не изменит, она уже моя жена и будет оставаться такой слишком долго… для воробья.

Беря ее под руку и идя с ней по проходу, осознавая, что должен улыбаться, я изгибал губы в полуулыбке, постоянно напоминая себе, что у меня есть обязательства и я должен их выполнять, какие бы желания не испытывал. Впереди ресторан, несколько часов в окружение гостей, а потом бл*дское свадебное путешествие, но хотя бы будет возможность, в открытую давить эту мерзость, которая стала моей женой. Если бы не семья, то даже фарса счастливых новобрачных сейчас не было, к моменту свадьбы я докатился до такого состояния, что готов был все отменить, плюнув на последствия, да только не было ради кого, не было больше Николь. Мой воробей, сказав несколько слов на прощание и пообещав, что встретимся «завтра», исчезла два месяца назад и прислала лишь записку, со словами, что казалось теперь вечно будут стоять у меня перед глазами:

«Я так больше не могу, мое сердце. Если не остановиться, от меня ничего не останется. Прости меня, я ухожу».

Эти слова стали приговором для всего, для меня и моих планов, эгоистичных, жестоких по отношению ко всем и в первую очередь к Николь. Но я действительно лелеял мысли о том, что она будет со мной рядом, вне зависимости от моего социального статуса, от того есть ли у меня жена и лишь прочитав эти слова, я как очнулся, впервые задумался о том, что для нее Каролина непросто женщина и что ей слишком мало лет, чтобы обрести броню, способную защитить от боли постоянно ждущей женщины. Как бы не было, но все эти два года, я проводил с ней столько времени, сколько это в принципе возможно для человека, управляющего международной корпорацией. Множество перелетов, приобретение недвижимости, ночи, а порой и дни – только вместе с ней. Все это было бы похоже на сказку, если не одно «но» - моя свадьба неумолимо надвигалась. И если один раз мне удалось принудить Каролину к тому, чтобы перенести торжество, то шанс сделать это второй раз – оставался ничтожно мал, но при этом все чаще появлялась и иная мысль: забыть обо всем и просто быть счастливым, с ней. Продать все компании, перевести деньги в активы и на какое – то время исчезнуть из поля зрения прессы. Да, семье было бы тяжело узнать о грехах отца, но разве это большая цена, за нее?