Лизетта задумалась. Вспомнились наставления инструктора разведшколы: всегда оставайся как можно ближе к правде.

— Лаванду… и еще всякое.

— Лаванду? В Страсбурге?

Первая ошибка!

— Нет, что вы! Это было летнее увлечение, еще перед войной. Мне только исполнилось шестнадцать, мы с родителями отдыхали в Провансе. Мы познакомились, а потом мне пришлось уехать.

— И сколько вы были вместе?

Она хотела было солгать, но что-то внутри заставляло сказать правду.

— День или два.

На лице Килиана отразилось изумление.

— Это же совсем недолго.

— По-моему, влюбляются мгновенно.

Килиан сглотнул.

— Ешьте, не то рыба остынет. Так вы не верите, что чувство возникает постепенно?

— Я верю, что любовь ширится и крепнет — во многих браках именно так и происходит. Но я мечтаю о любви, звенящей, точно колокол, взрывающейся фейерверками. Именно это я ощутила, когда он впервые поцеловал меня. — Внезапно смутившись, она рассеянно ковыряла рыбу вилкой. — Я совершенно утонула в его поцелуе… Я почувствовала…

— Что? — требовательно спросил Килиан, пристально глядя на нее.

— Как будто я пропала — и в то же время нашлась.

— Я его ненавижу, — произнес Килиан. — Нет, пожалуй, я ему завидую. Француз, разумеется?

— Ну конечно. Они же самые лучшие любовники.

— Как его зовут? Я велю выследить его и пристрелить.

Лизетта нервно засмеялась.

— Тогда мне придется оберегать его имя до моего смертного часа.

— Вы потому и вернулись на юг?

Девушка недоуменно посмотрела на собеседника.

— Ну, вы же говорили, что приехали в Париж с юга после долгого отпуска.

— Нет, я вовсе не пыталась отыскать свое давнее романтическое увлечение. Столько времени прошло!

— Наверняка поэтому вас так манил Прованс?

Если эта мысль заставляет его ревновать, пусть так и считает.

— Наверное, вы правы. — Пора сменить тему. Она аккуратно положила на тарелку нож с вилкой. — Я не привыкла к таким роскошным блюдам, Маркус.

Маркус. Имя легко соскользнуло у нее с языка.

— Сказать правду, я тоже. — Он рассказал ей, как скромно питается в обычные дни.

— Это достойно восхищения.

— Я делаю это не для того, чтобы мной восхищались, а из уважения и солидарности со всеми людьми, обделенными войной, не только немцами. Взгляните… — Он обвел рукой роскошное убранство зала. — За время нашего ужина на фронте погибли сотни русских и немецких бойцов.

— Как грустно.

— Простите. Сегодня же ваш день рождения.

— Не за что извиняться. Мне следует почаще напоминать об этом. Всем нам. Так легче переносить муки голода, легче терпеть холод. Мы живы — и именно потому и ощущаем их. А сколько юношей уже ничего не чувствует!

Килиан, подперев подбородок ладонью, пристально посмотрел на девушку.

— Кем вы себя ощущаете — француженкой или немкой?

— Ни той ни другой. Я — космополит. Если бы к власти пришли женщины, мы бы сейчас не воевали.

— Возможно, вы правы.

Она печально улыбнулась.

— А вы? Вы хороший нацист?

Вопрос застал Килиана врасплох. Лицо его затуманилось. Беспомощно оглядевшись, он уставился на скатерть, смахнул с нее крошку хлеба.

— Давайте не будем говорить о политике.

Лизетта сглотнула. Сегодняшний вечер, платье, духи, внимание полковника, флирт… Все это должно к чему-то привести.

— Почему же? — спросила она. — Я вовсе не из тех девушек, которых требуется опекать и защищать. Германия увязла в опустошительной бесконечной войне, а я сижу здесь, с вами, в умопомрачительном наряде, мы наслаждаемся вкусной едой, настоящим кофе, кальвадосом шестилетней выдержки… — Голос девушки дрогнул от обуревающих ее чувств. — Вам не кажется, что это…

— Что? — нахмурился Килиан.

— Неприлично, — извиняющимся тоном договорила Лизетта.

— Простите, — сухо промолвил полковник, задетый ее словами.

Девушка инстинктивно дотронулась до его руки — большой, крепкой и теплой, с аккуратно подстриженными ногтями. Прикосновение вышло нежным и робким. Килиан ответил ей осторожным пожатием. Внезапно между ними возникли прочные, глубоко интимные узы.

— Нет, это я неудачно выразилась. — Другие посетители начали обращать внимание на то, как соприкасаются их руки, и девушка осторожно отстранилась. — Наверное, я просто пыталась сказать, что не хочу никакого притворства.