Гремит

«Авроры» эхо,

пророчествуя нациям.

Учительница Элькина

на фронте

в девятнадцатом.

Ах, ей бы Блока,

Брюсова,

а у нее винтовка.

Ах, ей бы косы русые,

да целиться неловко.

Вот отошли кадеты.

Свободный час имеется,

и на траве, как дети,

сидят красноармейцы.

Голодные, заросшие,

больные да израненные,

такие все хорошие,

такие все неграмотные.

Учительница Элькина

раскрывает азбуку.

Повторяет медленно,

повторяет ласково.

Слог

выводит

каждый,

ну, а хлопцам странно:

«Маша

ела

кашу.

Маша

мыла

раму».

Напрягают разумы

с усильями напрасными

эти Стеньки Разины

со звездочками красными.

Учительница, кашляя,

вновь долбит упрямо:

«Маша

ела

кашу.

Маша

мыла

раму».

Но, словно маясь грыжей

от этой кутерьмы,

винтовкой стукнул

рыжий

из-под Костромы:

«Чего ты нас мучишь?

Чему ты нас учишь?

Какая Маша!

Что за каша!»

Учительница Элькина

после этой речи

чуть не плачет. .

Меленько

вздрагивают плечи.

А рыжий

огорчительно,

как сестренке,

с жалостью:

«Товарищ учителка,

зря ты обижаешься!

Выдай нам,

глазастая,

такое изречение,

чтоб схватило зб сердце, -

и пойдет учение...»

Трудно это выполнить,

но, каноны сламывая,

из нее

выплыло

самое-самое,

как зов борьбы,

врезаясь в умы:

«Мы не рабы...

Рабы не мы...»

И повторяли,

впитывая

в себя до конца,

и тот,

из Питера,

и тот,

из Ельца,

и тот,

из Барабы,

и тот,

из Костромы:

«Мы не рабы...

Рабы не мы...»

...Какое утро чистое!

Как дышит степь цветами!

Ты что ползешь,

учительница,

с напрасными бинтами?

Ах, как ромашкам бредится -

понять бы их,

понять!

Ах, как березкам брезжится -

обнять бы их,

обнять!

Ах, как ручьям клокочется -

припасть бы к ним,

припасть!

Ах, до чего не хочется,

не хочется

пропасть!

Но ржут гнедые,

чалые...

Взмывают стрепета,

задев крылом

печальные,

пустые стремена.

Вокруг ребята ранние

порубаны,

постреляны...

А ты все ищешь раненых,

учительница Элькина?

Лежат,

убитые,

среди

чебреца

и тот,

из Питера,

и тот,

из Ельца,

и тот,

из Барабы...

А тот, из Костромы,

еще живой как будто,

и лишь глаза странны.

«Подстрелили чистенько,

я уже готов.

Ты не трать, учителка,

на меня бинтов».

И, глаза закрывший,

почти уже не бывший,

что-то вспомнил рыжий,

улыбнулся рыжий.

И выдохнул

мучительно,

уже из смертной мглы:

«Мы не рабы,

учителка,

Рабы не мы...»

БЕТОН СОЦИАЛИЗМА

«Бабья кровь от века рабья...» -

говорил снохач Зыбнов,

желтым ногтем выкорябывая

мясо из зубов.

И в избе хозяйской сохла,

как полынный стебелек,

без отца и мамы Сонька,

чуть повыше, чем сапог.

Забивалась она в угол

и слыхала ржавый смех:

«Ну, теперь ваш Ленин умер, -

и Коммуне тоже смерть!»

Зыбко плавали лампады.

Крысы шастали в сенях,

и казацкие лампасы

кровенели на штанах.

И ждала расправы скорой,

где-то сунута в муку,

та нагайка, свист которой

помнят Питер и Баку.

Год за годом шли. Сменялись

лед, вода, вода и лед.

Соньке стукнуло семнадцать

под гуденье непогод.

Засугробили метели

приуральские края,

но в крови батрацкой пели