всполошенно,

мглою

свет Руси казня,

капюшоны,

капюшоны

надвигают на глаза.

Но один,

пургой обвитый,

молчалив и отрешен,

тайно всю Россию видит

сквозь бессильный капюшон.

В ней, разодран,

перекошен,

среди призраков,

огней,

плача,

буйствует Рогожин.

Мышкин мечется по ней.

Среди банков и лабазов,

среди тюрем и сирот

в ней Алеша Карамазов

тихим иноком бредет.

Палачи, -

неукоснимо

не дает понять вам страх,

что у вас -

не у казнимых -

капюшоны на глазах.

Вы не видите России,

ее голи,

босоты,

ее боли,

ее силы,

ее воли,

красоты...

Кони в мыле,

кони в мыле!

Скачет царский указ!

Казнь короткую сменили

на пожизненную казнь...

Но лишь кто-то

жалко-жалко

в унизительном пылу,

балахон срывая жадно,

прокричал царю хвалу.

Торопился обалдело,

рвал крючки и петли он,

но, навек приросший к телу,

не снимался балахон.

Барабаны,

барабаны...

Тем, чья воля не тверда,

быть рабами,

быть рабами,

быть рабами навсегда!

Барабаны,

барабаны...

и чины высокие...

Ах, какие балаганы

на Руси

веселые!

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

И когда, с возка сошедший,

над тобою встал, толпа,

честь России - Чернышевский

у позорного столба,

ты подавленно глядела,

а ему была видна,

как огромное «Что делать?»,

с эшафота вся страна.

И когда ломали шпагу,

то в бездейственном стыде

ты молчала, будто паклю

в рот засунули тебе.

И когда солдат, потупясь,

неумелый, молодой,

«Государственный преступник»

прикрепил к груди худой,

что же ты, смиряя ропот,

не смогла доску сорвать?

Преступленьем стало - против

преступлений восставать.

Но светло и обреченно

из толпы наискосок

чья-то хрупкая ручонка

ему бросила цветок.

Он увидел чьи-то косы

и ручонку различил

с золотым пушком на коже,

в блеклых пятнышках чернил.

После худенькие плечи,

бедный ситцевый наряд

и глаза, в которых свечи

декабристские горят.

И с отцовской тайной болью

он подумал: будет срок,

и неловко бросит бомбу

та, что бросила цветок.

И, тревожен и задумчив,

видел он в тот самый день

тени Фигнер и Засулич

и халтуринскую тень.

Он предвидел перед строем,

глядя в сумрачную высь:

бомба мир не перестроит,

только мысль - и только мысль!

Встанет кто-то, яснолобый, -

он уже невдалеке!
–

с мыслью - самой страшной бомбой

в гневно поднятой руке!

ЯРМАРКА В СИМБИРСКЕ

Ярмарка!

В Симбирске ярмарка!

Почище Гамбурга!

Держи карман!

Шарманки шамкают,

а шали шаркают,

и глотки гаркают:

«К нам,

к нам!»

В руках приказчиков

под сказки-присказки

воздушны соболи,

парча тяжка,

а глаз у пристава

косится пристально

и на «селедочке»1 -

перчаточка.

Но та перчаточка

в момент с улыбочкой

взлетает рыбочкой

под козырек,

когда в пролеточке

с какой-то цыпочкой,

икая,

катит

икорный бог.

И богу нравится,

как расступаются

платки,

треухи

и картузы,

и, намалеваны

икрою паюсной,

1 Селедка - полицейская шашка (жарг.).

под носом дамочки

блестят усы.

А зазывалы

рокочут басом.

Торгуют юфтью,

шевром,

атласом,

прокисшим квасом,

пречистым Спасом,

протухшим мясом

и Салиасом2.

И, продав свою картошку

да хвативши первача,

баба ходит под гармошку,

еле ноги волоча

И поет она,