ну а его руины — полюбила.

Могущественны пепел и зола.

Они в себе, наверно, что-то прячут.

Над тем, что так отчаянно сожгла,

по-детски поджигательница плачет.

1960.

Качался старый лом, в хорал слагая скрипы,

и нас, как отпевал, огскрипывал хорал.

Он чуял, дом скрипун, что медленно и скрытно

в нем умирала ты и я в нем умирал.

«Постойте умирать!» — звучало в ржанье с луга,

в протяжном вое псов и сосенной волшбе,

но умирали мы навеки друг для друга,

а это все равно что умирать вообще.

А как хотелось жить! По соснам дятел чокал,

и бегал еж ручной в усадебных грибах,

и ночь плыла, как пес, косматый, мокрый, черный,

кувшинкою речной держа звезду в зубах.

Д ы ш а л а мгла в окно малиною сырою,

а за моей спиной — все видела спина! —

с платоновскою Фро, как с найденной сестрою,

измученная мной, любимая спала.

Я думал о тупом несовершенстве браков,

о подлости всех нас — предателей, врунов,

ведь я тебя любил, как сорок тысяч братьев,

и я тебя губил, как столько же врагов.

Д а, стала ты другой. Твой злой прищур нещаден,

насмешки над людьми горьки и солоны. .

119

Но кто же, как ие мы, любимых превращает

в таких, каких любить уже не в силах мы?

Какая же пена ораторскому жару,

когда, расшвыряй вдрызг по сиенам и клише,

хотел я счастье дать всему земному шару,

а дать его не смог — одной живой душе?!

Д а, умирали мы, но что-то мне мешало

уверовать в твое, в мое небытие.

Любовь еше была. Любовь еще дышала

.

на зеркальце в руках у слабых уст ее.

Качался старый дом, скрипел среди крапивы

и выдержку свою нам предлагал взаймы.

В нем умирали мы, но были еще живы.

Еще любили мы, и, значит, были мы.

Когда-нибудь потом (не дай мне бог, ие дай мне!),

когда я разлюблю, когда и впрямь умру,

то будет плоть моя, ехидничая втайне,

«Ты жив!» мне по ночам нашептывать в ж а р у.

Но в суете страстей, печально поздний умник,

внезапно я пойму, что голос плоти лжив,

и так себе скажу: «Я разлюбил. Я умер. Когда-то

я любил. Когда-то я был жив».

1966

А, собственно, кто ты такая,

с какою такою судьбой,

что падаешь, водку л а к а я,

а все же гордишься собой?

А, собственно, кто ты такая,

когда, как последняя мразь,

пластмассою клипсов сверкая,

играть в самородок взялась?

Л, собственно, кто ты такая,

сомнительной славы раба,

по трусости рты затыкая

последним, кто верит в тебя?

А, собственно, кто ты т а к а я,

И; собственно, кто я такой,

что вою, тебя попрекая,

к тебе прикандален тоской?

1974

К.

Шульженко

А снег повалится, повалится,

и я прочту в его канве,

что моя молодость повадится

опять заглядывать ко мне.

И поведет куда-то за руку

на чьи-то тени и шаги.

И вовлечет в старинный заговор

огней, деревьев и пурги.

И мне покажется, покажется

по Сретенкам и Моховым,

что молод не был я пока еще,

а только буду молодым.

И ночь завертится, завертится

и, как в воронку, втянет в грех,

и моя молодость завесится

со мною снегом ото всех.

Но, сразу ставшая накрашенной

при беспристрастном свете дня,

цыганкой, мною наигравшейся,

оставит молодость меня.

121

Начну я ж т н ь переиначивать,

свою наивность застыжу

и сам себя, как пса бродячего,

па цепь угрюмо посажу.

Но снег повалится, повалится,

закружит все веретеном,

и моя молодость появится

опять цыганкой иод окном.

А снег повалится, повалится,

н цени я перегрызу,

и жизнь, как снежный ком, покатится