«По сапогам твоим я слышу, Мишка,

что ты опять портянки не надел...»

Сын покраснел мучительно и юно,

как будто он унижен этим был.

Ботфорты сиял.

В портянки ноги сунул

и снова их в ботфорты гневно вбил.

Поймет и он —

вот, правда, поздно слишком,

как одиноки наши плоть и дух,

когда никто на свете не услышит

все, что услышит лишь отцовский слух...

1973

Нет, мне ни в чем не надо половины!

Мне дай все небо! Землю всю положь!

Моря и реки, горные лавины

мои — не соглашаюсь на дележ!

Нет, жизнь, меня ты не заластишь частью.

Все полностью! Мне это по плечу!

Я ие хочу ни половины счастья,

ни половины горя не хочу!

Хочу лишь половину той подушки,

где, бережно прижатое к щеке,

беспомощной звездой, звездой падучей,

кольцо мерцает на твоей руке...

1963

105

РОДНОЙ

СИБИРСКИЙ

ГОВОРОК

В. Артемову

Родной сибирский говорок,

как теплый легонький парок

у губ, ког«аа мороз под сорок.

Как омуль, вымерший почти,

нет-нет, он вдруг блеснет в пути

забытым всплеском в разговорах.

Его я знаю наизусть.

Горчит он, как соленый груздь.

Как голубика — с кислецой

и нежной дымчатой пыльцой.

Он как пропавшая с лотка

черемуховая мука,

где, словно карий глаз кругла,

глядишь, — и косточка цела.

Когда истаивает свет,

то на завалинке чалдоиочка

с милком тверда, как плосколопочка:

«Однако, спать пора — темнет...»

А парень дышит горячо.

«Да чо ты, п а р я!» —« Я пичо...»

«Ты чо — немножечко тово?

Каво ты д е л а т ь?» — «Иикаво».

«Ты чо мне, паря, платье м я т ь?»

«А чо — сама не понимать?»

И на сибирском говорке

сердечко екает в руке

сквозь теплый ситец, где цветы

горят глазами темноты.

И вновь с чалдоночкой-луной

в обнимку шепчется Вилюй,

и лиственннчною смолой

тягуче пахнет поцелуй,

и вздох счастливо виноват:

«Задаст мне мать... Уже светат».

106

Родной сибирский говорок,

меня ты, паря, уберег

от всех прилизанных речей

из гладких ровных кирпичей,

где нет наличников резных

и голубятен озорных,

как над тобой, моя изба,

как над тобой, моя судьба.

Я был во всем огромном мире

послом не чьим-нибудь — Сибири,

хоть я совсем не дипломат.

И до конца — в ответ наветам —

сибирским буду я поэтом,

а тот, кто мне не верит в этом,

что ж — тот ничо не понимат!

1973

никто

и ничто

Дымятся избеночки нехотя,

и ветер играет в лото

бензинными бочками в Эконде,

что значит «Никто и Ничто».

Какое название страшное,

но д а ж е и в этом селе

Эвенки, пришельцев не спрашивая,

себя называли: «илэ».

«Илэ» — человек,

а не что-нибудь,

и было то слово

в чести

в продымленном

чуме, заштопанном

иглою из рыбьей

кости.

Но Золушкой мира проклятого

ты мечешься, еле дыша,

как Сонечка Мармеладова,

униженная душа.

107

И, как Мармсладову Сонечку

в лицованном жалком пальто,

позор убеждать потихонечку

людей: «Вы никто и ничто».

В трущобах Манилы и Гарлема

в глазах выражение то,

как будто бы в лица им харкнули:

«Вы кто? Вы никто и ничто».

Какое похмелие мрачное,

вновь дернувши граммчиков сто,

добавить пять раз по сто граммчиков,

скуля «Я никто и ничто».

Весьма утешение спорное

быть трусом, но скромным зато:

«Что сделать могу я в истории?

Кто я? Я никто и ничто».

Философы столькие трудятся,

но вновь предлагают не то...