Минуты складывались к минутам ровными аккуратными брусочками, звуки цеплялись один за другой, проникали в сердце и уже оттуда вместе с кровью быстро разлетались по телу. Дарили легкость и поднимали настроение, прогоняли раздражение и приманивали уверенность. Все складывалось более чем удачно, и у Егора не было серьезного повода для беспокойства.

Когда оркестр доиграл последнюю страницу партитуры, а певцы допели последний заученный куплет, он вместе со всеми в едином порыве подхватился на ноги и минут пять без устали хлопал, отбивая ладони наравне с остальными восхищенными зрителями.

– Как вам спектакль? – спросил расслабленный и довольный собой Егор после того, как отбитые ладони почти полностью онемели, а занавес окончательно закрылся.

– Это было великолепно! – воскликнул возбужденный музыкой Зойнер, глядя на него обожающим взглядом. – Невероятно! Ничуть не хуже того исполнения, что я имел удовольствие услышать в Вене.

– Рад, что вам понравилось! – улыбнулся Егор и демонстративно глянул на часы. – А сейчас, боюсь, я буду вынужден вас оставить. Есть кое-какие дела личного характера, которые я должен решить в ближайшее время.

– Да, конечно!
– высокопарно кивнул Зойнер. – Очень жаль, что мы не сможем по горячим следам обсудить спектакль, но я понимаю ваше желание поскорее вернуться к вашим любимым и больше не смею вас задерживать. Большое спасибо за этот прекрасный вечер.

– Не за что, - покачал головой Егор, спокойно пропустив мимо ушей слова про «любимых». – Так как вы пробудете в городе еще несколько дней, мы определенно успеем обсудить спектакль чуть позже. А к следующему вашему приезду я, думаю, смогу договориться с фрау Витковской, и вы получите возможность лично встретиться с ней и поблагодарить за ее талантливое выступление.

– Это было бы замечательно! Просто замечательно! – восхитился австриец. – Удачи вам, герр Дальский.

– И вам, герр Зойнер. Всего хорошего.

Воодушевленный сложившимися между ними прекрасными отношениями Егор распрощался с деловым партнером и пошел привычным маршрутом в гримерку примы. Виолетта встретила его, возлежа на своей любимой винтажной кушетке. Улыбалась рассеянной ангельской улыбкой, приходила в себя после оглушительного триумфа на сцене.

Пела она действительно хорошо, и Егор, как и многие другие зрители, в финале спектакля искренне кричал ей «браво».

– Иди сюда, Егор!

Тонкая жеманная ручка томно протянулась к нему, и Егор без колебаний пошел на ее зов. Сел рядом с Виолеттой на край кушетки.

– Ты была необычайно хороша, – улыбнулся он. – Надеюсь, букет роз, которые тебе передали, смог хотя бы частично отразить мой полнейший восторг от твоего исполнения.

– Да, - промурлыкала Виолетта. – Букет был очень красивый. Спасибо, Егор.

– Тогда, смею надеяться, следующий мой скромный презент тоже будет достоин твоего внимания.

Егор извлек из внутреннего кармана пиджака длинный узкий футляр и подал его диве. Та, вспыхнув на миг любопытными глазками, тут же приглушила их свет до легкой заинтересованности и с благодарным кивком приняла подарок. Открыла, будто нехотя, и вгляделась в ряд маленьких, блестящих, прозрачных, как слеза, камешков. Ее подкрашенный помадой рот удивлено округлился, а подведенные черным карандашом глаза ошеломленно расширились.

– Его-ор! – выдохнула она.
– Ты меня балуешь. Я не могу…

Егор мягко накрыл ее руку ладонью, отнимая у примы ведущую роль в этой знакомой ему пьесе.

– Возьми его, Ви! – припустив в голос искренности, попросил он.
– Это подарок от чистого сердца.

Виолетта позволила ему немного поуговаривать себя, но вскоре сдалась, и Егор смог застегнуть скромный бриллиантовый браслет на ее тонком запястье. Размышлял при этом о том, что за несколько месяцев ее отсутствия успел уже отвыкнуть от подобных игр. Однако это было стандартное поведение всех его женщин (да и некоторых мужчин), ведь все в жизни менялось, но бриллианты оставались незыблемой ценностью в изменчивом мире. Поэтому, чтобы достичь желаемого результата, Егору надо было всего лишь отыгрывать свою роль до конца согласно давно отработанных схем. Заплатить и получить то, за что заплатил - скучно и предсказуемо, но в свете последних событий эта предсказуемость радовала его, как никогда.

А вот Мастер, выбивающийся своим поведением из этих схем, беспокоил. Ухаживаний и подарков не требовал. Цветов - тем более. Не требовал ничего, кроме прилежного ученического послушания и ответного сильного желания. Не пытался охмурить Егора красивой внешностью, пылкими взглядами и сладкими речами. И вообще на протяжении всех сеансов был с ним скорее груб, чем нежен. Но вот эта - каждый раз внезапная, как выстрел - отчаянная щемящая нежность, что прорывалась из него сквозь плотный заслон профессионализма, перекрывала всю нарочитую грубость. Да и назвать грубостью то, что делал Мастер, было нельзя. Грубоватая нежность – вот что это было и вот каким видел, нет, ощущал его Егор.