– Желаю получить удовольствие! – произнес он, глядя прямо на Максима.

Так смотрел, будто видел его сквозь непрозрачное зеркало. После этого он поднялся с кровати и покинул комнату, оставив Дальского в одиночестве. Сделал пару шагов по коридору и зашел в следующую дверь. Посмотрел на Максима уже без преград. С интересом оглядел его с головы до ног и удовлетворенно кивнул.

– Это плохая идея, - покачал головой Максим.

Невозмутимый Станислав пожал плечами.

– Вы можете отказаться. Время еще есть. Отложим все на пару недель до выздоровления Тони.

Все еще сомневаясь в правильности своего решения, Максим вгляделся в разлегшегося на кровати Дальского. Тот едва заметно шевелился. Напрягал мускулы и поворачивал голову, пытаясь понять, что происходит вокруг него. Зная его, Максим понимал, что в этот момент тот испытывал как минимум сильное нетерпение, а как максимум - уже начинал конкретно раздражаться. А возможно, лишь возможно, Дальский уже вовсю чувствовал легкие уколы страха.

Надо было на что-то решаться. Окончательно и бесповоротно.

В животе как-то неприятно перекатывался ужин, а под ложечкой слегка посасывало, но Максим быстро взял себя в руки и выпятил решительный подбородок.

– Нет, - покачал он головой. – Дальский больше не дастся нам в руки. За пару дней он уже все сто раз обдумает и найдет достойные аргументы для отказа.

Вздохнул с грустью и закончил:

– Я эту кашу заварил, мне ее и расхлебывать.

Двинулся было к двери, но вовремя вспомнил кое о чем. Вернулся к пустому креслу и взял с сидения пластиковую коробочку. Отцепил от нее маленькую пуговку наушника и вложил в ухо, а рацию протянул Станиславу.

– Я понимаю, что это не совсем твой профиль, но, пожалуйста, останься здесь. Я слишком давно не практиковался в любовных изысках и не работал с клиентами лично. Если понадобится, ты сможешь подсказать мне, что делать. Ты ведь видел, как работает Тони, и не раз… Или остановишь меня, если я вдруг буду делать что-то совсем уж неправильно.

– Конечно! – согласился Станислав. – Я помогу вам.

Максим глубоко вздохнул, собираясь с силами, открыл дверь и пошел в соседнюю комнату. Станислав проводил его взглядом и сел в кресло перед окном. Положил руки на подлокотники и стал, не отрываясь, смотреть на разворачивающуюся перед ним сцену.

========== Часть 4 ==========

<center>***</center>

Как только Станислав завязал Егору глаза и вышел из комнаты, в помещении воцарилась полная тишина.

Ощущения были странными.

Вроде бы Егор лежал в обычной комнате на обычной кровати, чувствовал под собой упругость и мягкость матраца, слышал, как шуршит простыня при малейшем движении тела, и вместе с тем у него создавалось какое-то дикое в своей реальности впечатление, что кровать – единственное, что осталось материально в его мире, а вокруг нее, стоило Станиславу уйти, разверзся черный космос. Конечно же, впечатление было обманом, и Егор прекрасно это понимал, но все равно от одной только мысли об этом непригодном для жизни бесконечном пространстве у него по спине начинали маршировать парадом целые толпы мурашек.

Шарф плотно обхватывал голову, не пропуская ни единого лучика света, то есть зрения Егор был напрочь лишен, и, как бы компенсируя этот его недостаток, остальные чувства вдруг резко - до предела - обострились, помогая ему справиться с временной ущербностью.

Слух начал странно искажаться. Складывалось впечатление, будто разум выпустил во внешний мир невидимые тонкие щупальца, которые при соприкосновении с потоками воздуха звенели в голове тихим металлическим звоном. Егор слышал шорох и скрип связывающей руки ленты. На ином, более тонком уровне восприятия чувствовал кожей, мышцами и даже костями, как эта лента гулко вибрирует, словно натянутая струна, стоит ему двинуть рукой. Но громче всех остальных звуков был лихорадочный пульс, который сходящим с ума метрономом стучал все быстрее, буквально проламывая Егору виски.

Вся эта ситуация была для того слишком необычной. Даже неприятной. И если бы не мягкий упрек Станислава, Егор бы уже начал возмущаться и требовать, чтобы его развязали, потому что тот самый страх, о котором говорил Мастер боли и которого «сильный мужчина» Егор не должен был бы, по идее, испытывать, заставлял его против воли нервно дергать руками и упорно сжимать зубы, чтобы те вдруг не надумали, как кастаньеты, стучать друг о друга. Но сказанные проницательным Станиславом слова умудрились сильно задеть гордыню Егора и заставили его из чистого упрямства терпеть эти бесконечные минуты темноты, лежать расслаблено и спокойно внешне, но внутри интенсивно бороться с собой.

А бороться было с чем. Если оценивать всю ситуацию объективно, ему на самом деле ничего не грозило. Договор не позволял Мастеру причинить ему вред, а если бы тот осмелился на что-то подобное, Егор пошел бы до конца, но засудил бы и его, и Максима. Посадил бы обоих и так наказал бы их за возможную боль. Но с другой стороны, чувство самосохранения неожиданно взбесилось и истерично кричало Егору, что он связан, обнажен и слеп, а значит, ослаблен морально и физически и совершенно беспомощен.