семью псевдонаучными справками.

Я попытаюсь свести свою жизнь к нулю. Привет, Лу Рид! Давайте переделаем еще

чуток повеселее. Лу Рид, это, разумеется, «Heroin, be the death of me»3. Зарина. Ее звали

Зарина. На минус каком-то по счету этаже, за пятнадцать минут до того, как Андрей

сдавал зачет по мифологии (или сравнительной мифологии. Или сравнительному

изучению мифологии. Или чему их там еще учили?), он спросил Зарину из института

1 Нем. «Дальше, дальше!»

2 Нем. «Снова»

3 Англ. «Героин, будь моей смертью.»

изучения восточных культур и античности, что она слушает. Она ответила «Velvet

Underground». И тогда я уже сказала Андрею: «Привет, Лу Рид!»

В тот же вечер, когда Зарина передала привет Лу Риду, я бросилась на дверцы шкафа в

прихожей, клянусь, сама ненамного тяжелее даже одной из них, плюс дверная ручка, это

же еще несколько граммов, это как оправа моих очков или, скажем, часы на запястье, но,

если снять часы либо очки, а, еще лучше, и то и другое, и башмаки в придачу, тогда я буду

весить столько же, сколько дверца шкафа в моей прихожей; я рвусь к ней, перемахивая

через одну ступеньку, на три этажа вверх, выше, еще выше, на слегка потасканном

сцеплении, на плохой, расшатанной и, опять же, слегка потасканной механической

коробке переключения передач, но, after all, я попадаю домой. В бежевую натурность

немного уставших занавесок, они идеально впитывают дым, парфюмерию, слова вслух –

все, что угодно. И, если я очень везучая, а я практически всегда очень везучая, дома

никого нет, и эти колени подламываются вперед, картонные солдатики падают навзничь,

валятся в грязь чеховские люди под телеграфными столбами (см. рассказ «Спать

хочется»), летишь вниз, как за минуту этого – наверх, на самый третий этаж, наверх, вон

из метрополитена, на свет божий; вот-вот, вектор сменился, и всё, всей усталостью – в

кровать, там можно пробыть до самого завтра, там можно думать о великой музыке, об

искусстве, что спасет мир, о правоте Достоевского, о том, что есть захочется только

завтра, а сегодня мы победили.

Мне предрекали невозможность переключать, а я в автомобиле дергаю ручку так,

будто та – лишь продолжение моей собственной кисти. Невозможность усвоить хитрую

последовательность

скоростей:

первая-вторая-третья-четвертая(хилая)-пятая(лихая!)-

задняя. Куда уж там! Все умники на автоматах. В бильярдных, боулинговых,

яйцеголовых, натертых до блеска крутых тачках, гладят небрежно и ненавязчиво АКПП, а

мне сложности подавай. Аякс говорил (Аякс говорил?), что моя быстрее разгонится, ибо

ничего толкового не везет. Аяксов Ларго вез так много толкового, что сожрал весь бензин

в темной и страшной тайге, и пришлось спасать. «Как же тяжело рулить на механике», бог

мой, да ведомо ли им вообще, что такое тяжело и что такое как же тяжело?

У моего Хайлакса высокая длинная ручка переключения, с такой старомодной

рукояткой, на которой фреской высечена та самая невозможная геометрическая схема

«первая-вторая-etc». При красивом закате, желательно, в августе, ручка переключения по

толщине примерно такая же, как и моя рука. Иногда я на это так засматриваюсь, что

забываю включить поворотники. Но это не страшно: поворотники куда толще моих

пальцев и где-то тоже походят на руки до локтя. Что я и говорила, мы с этим авто заодно.

Потасканное сцепление, прогорклый дизель. Я буду плеваться дизелем, когда еще раз

окажусь на Шаморе в шторм, и Андрея в который раз там не будет! – в общем, ладно, об

этом уже говорено на ста девяносто семи страницах его книги.

А тогда я ехала домой, подцепила сверток с буквицами, и ехала на юг, к отцу. Мы тогда

здорово поругались с ним. Мой муж говорил, успокойся, мы же в гостях. Отец сказал мне:

«Завтра чтобы духу твоего здесь не было! В ночь я тебя, конечно же, не выгоню, но завтра

иди куда хочешь». Я покидала вещи в чемодан, сказала Б., моему любимому мужу,

вызвать такси, и мы в ночь уехали во Владивосток. Поселились в гостинице, в номере 910,

с видом на Амурский залив, и с того момента началась бесконечная одиссея Аякса-на-