— Ты его не трожь, не дури, — советовали Щелочкову сезонники, которые знали глупые замашки землекопа, любившего приставать к безобидным людям.

Но Щелочков не послушался — во всю поперла из него дурь. Стоило китайцу пройти мимо его койки, как Щелочков суживал с помощью пальцев глаза и выкрикивал булькающим голосом:

— Ходя! Послюшай, ходя!

Джан презрительно его оглядывал, но на приставания Щелочкова не отвечал и только на улице отплевывался. Щелочков стал чаще повторять свои насмешки, глупо веселясь и надеясь и других потешить.

В середине осени (около барака убрали гречиху, и острей запахла серным колчеданом черная земля) парторг получил от столяра Анплитова записку. Ее принесли к нему на квартиру.

«Парторг, прими меры, — писал в доставленной сыном уборщицы записке столяр.—В нашем бараке есть национальный уклон. Подрежь крылья Щелочкову — ворон уж очень размахался, покоя не дает трудящемуся человеку. С подписью Анплитов Павел Васильевич».

— Да он тут самый сознательный!—одобрил столяра парторг.
– Известное дело, партизанил, правду добывал с винтовочкой. А я его чуть было в мироеды не зачислил. Сам виноват: молчит и молчит. Потолковать с ним опять, что ли?

Но толковать надо было не с Анплитовым, а с Щелочко-вым, о дурости которого слыхал и парторг. Он собирался было заняться землекопом и раньше, да в первый раз отложил, оттого что Щелочкова премировали на участке за кубатуру — неохота было испортить человеку праздник; а во второй раз отложил по той причине, что землекоп готовился к отъезду на стройку Бобриковского химического комбината. После записки столяра парторг пришел в барак и присел на койку Щелочкова.

— Скажи мне, товарищ Щелочков, сам: какое значение слова «интернационал»?

— За всех, — бойко ответил Щелочков,—за трудящийся класс.

— Стало быть, варит башка! — похвалил его для начала парторг и пояснил, что трудящиеся бывают русские и нерусские— например, армяне, французы, негры, китайцы, индусы. Согласен со мной?

— А как же! — ответил Щелочков.

— Вот Джан и есть наш товарищ по интернационалу, трудящийся китаец, понятно?

— Чего его понимать, ежели он китаёза? — вдруг дуростью своей сбил так хорошо наладившуюся беседу Щелочков.

— Ох, и темная душа! —^вздохнул парторг. — Как могила!

Он повернулся к Анплитову, надеясь, что сейчас тот уж не станет играть в молчанку и скажет несколько дельных слов, поддержит парторга. Но столяр даже и в этот раз промолчал, хотя показывал глазами, что тактику парторга одобряет.

— Да поьйми же ты, дубье! — убеждал Щелочкова отчаявшийся в своих агитаторских способностях парторг.

Глупый, но хитроватый Щелочков слова парторга все же на ус намотал. То, что советский суд по головке за такое поведение не погладит, Щелочков уразумел без агитации. На людях он к Джану уже не приставал, и только Анплитов за-у

мечал изредка, что придирки Щелочкова продолжаются. Молчальника землекоп не считал за человека и при нем вел себя так, будто в бараке, кроме него с Джаном, ни души. Он и не глядел в угол столяра, кроившего по вечерам старое шинельное сукно,-из которого наметил сшить зимний пиджачишко.

Пришли морозы, барак чуть не на метр зарылся в снег.

Как-то вечером сезонники собрались всем бараком в кино. Дома остались только Анплитов да Щелочков, сколачивавший из дощечек новый сундучок. И задержался немного Джан, чинивший телогрейку. В печи потрескивала береза, поскрипывала обросшая льдом дверь, побрякивал на крыше отставший краешек толевого листа.

Починив ватник, Джан заторопился к выходу. Койку землекопа он, как обычно, обошел с подголовника, так как Щелочков неизменно пристраивался на другом краю. Но, рванувшись к изголовью, Щелочков преградил Джану дорогу.

— Пусти, — негромко попросил, потупив голову, Джан.

— Пущу, если скажешь, почему ты без косы, Джан. На Сухаревку ее снес, признавайся? Я по всему Китаю ездил — там люди косы носят. А ты почему без косы?

• — Пусти, — уже погромче, но еще не сердито проговорил Джан, поправляя на себе ватник.

— Станцию Цицикар знаешь? — не желал униматься Щелочков. — Харбин знаешь?

Джан попытался легко отстранить загородившего проход Щелочкова.

— Твоя зачем стой? — крикнул он.— Койка есть? Садись, дура, не мешайся.

— «Дула! Дула!» — передразнил Щелочков и широко раскинул руки, чтобы Джан и бочком не смог пробраться.

Джан тонко и яростно вскрикнул, схватил обе руки Щелочкова и с такой силой соединил их, что Щелочков от боли покачнулся, заёрзал.

— Драться-вздумал? — пригрозил он, вырывая руки и что-то ища на тумбочке около койки. Не отыскав, навалился на Джана животом, прижимая его к острию подголовника.