— Они говорят, что ты клевый парень, — сообщил ему Карл.

Частично на эту тайну был пролит свет, когда спустя несколько дней к Майлзу в тюремном дворе подошел пузатый человек по имени Ларокка с лицом хорька, — известно было, что сам он не из Мафиозного яруса, но он там на побегушках и служит посыльным.

Он кивнул Карлу, признавая права черного здоровяка на Майлза, затем сказал последнему:

— У меня к тебе поручение от русского по имени Оминский.

Майлз испугался, ему стало не по себе. Игорь Оминский — Русский — был акулой-ростовщиком, которому он задолжал — и по-прежнему был должен — несколько тысяч долларов. Он также догадывался, что по долгу накопились огромные проценты.

Именно из-за угроз Оминского Майлз был вынужден полгода назад украсть из банка шесть тысяч долларов, что вытащило на свет и его более ранние кражи.

— Оминский знает, что ты свою пасть держал закрытой, — сказал Ларокка. — Ему это понравилось, он тебя считает за клевого парня.

Действительно, во время следствия, предшествовавшего суду, Майлз не раскрыл имен ни своего букмекера, ни ростовщика-акулы — обоих он боялся. Раскрытие их имен ничего бы не дало, возможно, наоборот, усугубило бы его положение. К тому же ни начальник службы безопасности банка Уэйнрайт, ни ФБР не настаивали на этом.

— Раз ты молчал, — сообщил ему теперь Ларокка, — Оминский велел передать, что он остановил счетчик на время твоей отсидки.

Это означало, что проценты по его долгу не будут расти, пока он в заключении. Он достаточно хорошо знал ростовщиков-акул и понимал, что это большая уступка. Это объясняло также, как Мафиозный ярус благодаря своим связям на воле узнал о существовании Майлза.

— Передайте благодарность мистеру Оминскому, — сказал Майлз.

Хотя он понятия не имел, каким образом сможет выплатить такую сумму, когда выйдет из тюрьмы, да и вообще как будет зарабатывать на жизнь.

Ларокка обещал передать.

— Кто-нибудь свяжется с тобой, до того как ты откинешься из тюрьмы. Может, и договоримся. — И, кивнув ему и Карлу, он исчез.

В последующие недели Майлз ещё не раз видел Ларокку, который подходил к ним с Карлом на тюремном дворе. Ларокку — да и других заключенных — положительно завораживали знания Майлза истории денег. В некотором смысле то, что когда-то было для Майлза забавой и хобби, сейчас вызывало своеобразное уважение со стороны товарищей по заключению, какое они испытывают к тем, кто вышел из интеллектуальной среды и совершил преступление, не связанное с чистой жестокостью.

В тюрьме уличный грабитель стоит на низшей ступени социальной лестницы, а вымогатель или мошенник — почти на вершине.

В особенности интересовал Ларокку рассказ Майлза о том, как правительство подделывает в огромных количествах деньги других стран.

— Это всегда были крупные подделки, — рассказывал Майлз нескольким заинтересованным слушателям.

Он рассказал, как британское правительство санкционировало подделку огромного числа французских ассигнаций в попытке противостоять шквалу Французской революции. И это несмотря на то что такое же преступление, совершенное отдельными лицами, каралось смертной казнью через повешение — наказанием, сохранявшимся в Британии до 1821 года. Американская революция началась с официальной подделки британских банкнот. Но самая крупная операция по подделке, сообщил Майлз, была совершена Германией во время Второй мировой войны, когда было подделано 140 миллионов фунтов стерлингов и неизвестное количество американских долларов, и все — высочайшего качества. Британцы тоже печатали немецкие деньги, как, судя по слухам, и большинство других союзников.

— Вот что я вам скажу! — заявил Ларокка. — Нас они, сволочи, сюда засадили. А сами, уверен, тем же и сейчас занимаются.

Ларокка был признателен Майлзу за то, что благодаря его познаниям приобрел определенный пакет сведений. Он также дал понять, что кое-что из полученной информации передает в Мафиозный ярус.

— Я и мои люди — мы позаботимся о тебе на воле, — заявил он однажды, уточняя данное ранее обещание.

Майлз уже знал, что его освобождение из тюрьмы должно приблизительно совпасть с освобождением Ларокки.

Разговор о деньгах служил умственной отдушиной для Майлза, помогавшей хотя бы ненадолго забыть ужас нынешнего положения. Казалось, он должен был бы чувствовать облегчение и из-за остановки часов по своему долгу. Тем не менее ни мысли, ни разговоры о других вещах не могли избавить его — разве что на мгновение — от чувства приниженности и отвращения к себе. Поэтому он начал подумывать о самоубийстве.

Отвращение к себе в основном вызывалось его отношениями с Карлом. Здоровяк выполнял свою часть договора с ненасытным аппетитом.

Поначалу Майлз пытался успокоить свой разум, уговаривая себя, что это лучше, чем групповое изнасилование, да так, в сущности, и было. И тем не менее отвращение и осознание своего унижения не исчезали.

Но куда хуже были последствия.

Как ни трудно было Майлзу с этим смириться, но факт оставался фактом: ему начинало нравиться то, что происходило между ним и Карлом. Более того, Майлз смотрел теперь на своего защитника с новым чувством… С привязанностью? Да… С любовью? Нет! Он не смел — пока что — заходить так далеко.