На этом этапе войны опасность стать жертвой доноса была невелика. Как сказал один ветеран, «солдаты понимали, что кровью платят за право говорить свободно». Однако в тыловых госпиталях следовало держать язык за зубами. Уж там-то бдительные чекисты и осведомители ловили каждое неосторожно сказанное слово. Риск быть арестованным за речи, направленные против существующего режима, вернулся на фронт к концу войны, когда советские войска вошли в Германию. Армия по сути уже выполнила свою задачу, и Особые отделы НКВД (в то время они стали называться СМЕРШ) возобновили сталинский террор.

А пока солдаты продолжали изводить себя воспоминаниями о домашней пище и мечтать о победе. Как правило, в каждом взводе был свой рассказчик, развлекавший солдат волшебными сказками о послевоенной жизни. Еще одним развлечением была игра в карты, хотя это строжайше запрещалось. Зато на шахматы командиры смотрели с одобрением. Теперь, когда у солдат появилось больше свободного времени, многие принялись вырезать из дерева крошечные фигурки и мастерить примитивные шахматные доски. Но охотнее всего бойцы все же предавались воспоминаниям. Москвичи наперебой расхваливали свой родной город и чаще вовсе не для того, чтобы произвести впечатление на товарищей, а из-за естественной тоски по родным улицам, одолевавшей их в бескрайней заснеженной степи.

«Сочинение писем домой в то время являлось очень непростой задачей, – признавался позже один лейтенант морской пехоты. – Правду написать нельзя, фронтовикам запрещалось сообщать родным плохие новости, а хорошего было мало». Родители лейтенанта сохранили все его письма. Когда после войны он их перечел, то не обнаружил абсолютно никакой информации о положении дел на фронте. Как правило, письма начинались со слов: «Жив, здоров, кормят хорошо...» Весь эффект портила лишь заключительная часть письма, где говорилось, что все они готовы отдать жизнь за Родину.

Во взводах рассказывали анекдоты, шутили и поддразнивали друг друга, но беззлобно и добродушно. Удивительно, как редки были в этих тяжелых условиях проявления грубости. Разговор о женщинах начинался только в «особом настроении», после принятия наркомовских ста граммов или под впечатлением песен. В каждой роте положено было иметь гармонь для поднятия боевого духа, а самой любимой песней в период Сталинградской битвы стала «Землянка», русская версия песни Лили Марлен, с нежной проникновенной мелодией. Эта берущая за душу песня, написанная Алексеем Сурковым еще в прошлую зиму, поначалу расценивалась как идеологически невыдержанная, отдающая чрезмерным пессимизмом. Однако «Землянку» так полюбили на передовой, что комиссары сменили гнев на милость.

А внутри «котла», в 6-й армии, поддерживалась строжайшая дисциплина. Гитлер, в целях обеспечения лояльности, принялся одаривать окруженных медалями и званиями. Паулюс получил генерал-полковника.

Для немецких солдат единственной надеждой стало обещание фюрера сделать все возможное, чтобы вызволить их из кольца. Даже генерал Штрекер заметил, что бойцы стали меньше сетовать на уменьшение пайка, потому что верили в скорое освобождение. Однажды к Штрекеру обратился какой-то солдат. Указывая рукой в сторону артиллерийской канонады, он сказал: «Слышите, господин генерал? Это, наверное, идет наше спасение». Его слова произвели на Штрекера огромное впечатление. «Глубокая вера простого солдата согревает сердце», – заметил он тогда.

Антинацисты тоже были настроены оптимистично. Они считали, что Гитлер не посмеет бросить 6-ю армию на произвол судьбы. В этом случае ущерб, нанесенный престижу нацистского режима, стал бы слишком велик. Кроме того, приближение Рождества как нельзя лучше способствовало поднятию настроения. Гросскурт, отбросив обычную язвительность, записал в своем дневнике: «Появилась надежда, что все образуется и мы сорвемся с крючка». И все же он продолжал называть Сталинград «судьбоносным городом».

В конце первой недели декабря начались обильные снегопады. Балки завалило сугробами, и тем, кто жил в палатках, приходилось по утрам разгребать снег, чтобы вылезти наружу. Горючего для танков и автомобилей не хватало, а лошади были настолько истощены, что им приходилось помогать при малейшем подъеме. Капеллан Альтман из 113-й пехотной дивизии, проехав как-то с одной из полевых кухонь несколько километров, записал в своем дневнике: «Я не мог сидеть на повозке, пришлось соскочить. Лошадь была настолько худа, что еле перебирала ногами».