Органы НКВД и Особые отделы Сталинградского фронта тщательно расследовали каждый случай «антисоветской деятельности». Например, если у бойца находили немецкую листовку, его немедленно арестовывали, хотя многие подбирали эти листовки, чтобы делать из них самокрутки. Если солдат терял контроль над собой и высказывал офицеру в лицо все, что он о нем думает, его могли обвинить в контрреволюционной пропаганде или в распространении пораженческих настроений. Один старшина из 204-й стрелковой дивизии был расстрелян за «дискредитацию командования Красной Армии и угрозы в адрес командира». Те, кто критиковал режим, также попадали в лапы НКВД. Так были арестованы два солдата, один из которых говорил, что колхозники все равно что рабы, а другой считал, что советская пропаганда лжет, чтобы поднять боевой дух в армии.

Случаи антисоветской деятельности, которые приравнивались к измене Родине, казалось, должны были быть редкостью на фронте. Большинство офицеров понимало, что солдатская ругань не всегда предательство. Чаще всего командиры просто пропускали подобные речи мимо ушей. Перед лицом смерти человек имеет право говорить то, что думает. В своем кругу солдаты, а нередко и офицеры открыто высказывали мысли о продажности партийных функционеров. Постоянная опасность «получить пулю» заставляла забыть о страхе перед комиссарами и доносчиками. Какая разница, кто пошлет в тебя девять граммов свинца – немец или особист?

Множество дел, связанных с антисоветской пропагандой, было «раскрыто» и в тылу. На новобранцев, которые имели неосторожность выразить свое недовольство, доносили их же товарищи. Так, благодаря «политической бдительности» командира был арестован один из новобранцев 178-го учебного батальона, который как-то сказал, что зимой все они перемерзнут, если раньше не загнутся от голода. Мания преследования охватила даже транспортные и инженерные войска Сталинградского фронта, расположенные на восточном берегу Волги. В октябре в этих войсках «за антисоветскую деятельность и распространение пораженческих настроений» было арестована двенадцать солдат и пять офицеров, двое из которых принадлежали в высшему командному составу. «Большая часть арестованных имеет семьи на оккупированных территориях», – указывалось в докладной записке. Очевидно, особисты считали этот факт веским основанием для обвинения в измене Родине и желании перейти на сторону врага.

Газетные статьи, сообщавшие о том, что фронтовики в окопах говорят о мудром руководстве товарища Сталина и бросаются в атаку с его именем на устах, были не более чем пропагандистской уловкой. Поэт-фронтовик Юрий Белаш писал: «Если быть честным до конца, в окопах мы меньше всего думали о Сталине».

В газетах описывалось множество случаев героизма, и в то же время советская пропаганда демонстрировала полное пренебрежение режима к личности. Почти во всех газетах было напечатано высказывание Чуйкова: «Каждый солдат должен стать одним из камней в стенах Сталинграда». А один из офицеров штаба выразился так: «62-я армия живым цементом скрепила камни в городе Сталина». Эта тема достигла своего апогея уже после войны, когда на Мамаевом кургане был возведен чудовищный мемориал. Гигантские каменные фигуры солдат встают из руин и смотрят с каменных рельефов. Это памятник не столько солдатам-героям, сколько режиму, который заставил их умирать во имя своих интересов.

Обмундирование быстро изнашивалось, и солдаты нуждались в его замене. Но новая одежда, обувь и прочая экипировка приберегались для армий, формирующихся в тылу. В Сталинграде солдатам легче было получить все необходимое, раздев погибшего товарища, чем допроситься чего-то от интенданта. Ничего не выбрасывалось. По ночам бойцы совершали вылазки на «ничейную» территорий, снимая с убитых одежду и обувь. Многих это возмущало, но иного выхода не было. Когда пришла зима, наиболее ценным трофеем стали считаться маскхалаты. Солдат, получив ранение, старался как можно скорее снять маскхалат, чтобы не забрызгать его кровью. Нередко тяжелораненые бойцы просили прощения у своих товарищей за то, что испортили свою маскировочную одежду.

Василий Гроссман, который много разговаривал с защитниками Сталинграда, не считал, что в подобные минуты ими владело полное безразличие. Он писал: «Жизнь нелегка для русского человека, но в глубине души он всегда надеется на лучшее. Я видел, что на войне лишь два чувства могут полностью овладеть человеком – невероятный оптимизм или полное уныние. Трудно смириться с мыслью, что война будет идти еще очень и очень долго; тому, кто твердит об этом, не хочется верить». Бывалые бойцы считали, что не стоит загадывать дальше сегодняшнего дня. Дожить бы до конца боя, протянуть бы еще хоть несколько часов...

Солдаты действующей армии получали пусть скудное, но все-таки регулярное питание. У жителей Сталинграда не было даже этого. Как десятки тысяч сталинградцев, в том числе дети, смогли выжить в течение пяти месяцев ожесточенных боев, до сих пор остается неразрешенной загадкой Сталинградской битвы.

Советские источники сообщают, что с момента начала немецких авианалетов на город (24 августа 1942 года) на восточный берег Волги было эвакуировано 300 000 мирных жителей. Но эта цифра никак не соответствует общему количеству жителей города. Более 50 000 сталинградцев на западном берегу отряды НКВД не подпускали к переправе.

Последняя официальная эвакуация была крайне плохо организована и имела трагические последствия, желающие переправиться на восточный берег сбились в огромную толпу. Людям в последний момент дали надежду на жизнь. Единственный пароход был забит до отказа, и оставшиеся на берегу с тоской смотрели, как он отчаливает от берега. Но не успел пароход отойти и на 50 метров, как в него попала авиабомба, и, объятый пламенем, он затонул на глазах у потрясенных людей.

Многие горожане, просто не имели возможности приблизиться к реке. Из-за стремительного наступления немцев они оказались на занятой врагом территории. 2 сентября Гитлер приказал очистить Сталинград от гражданского населения. Уже 14 сентября огромная колонна мирных жителей покинула город и направилась в глубь территории, занятой немцами. Люди везли свои пожитки в тележках, тащили чемоданы и корзины. Немецкий корреспондент видел, как артиллерийский огонь, обрушившийся на колонну беженцев, в одно мгновение превратил ее в кровавое месиво. Уцелевшим нечего было рассчитывать на то, что на занятой немцами земле они найдут себе пропитание. Интендантская служба 6-й армии уже реквизировала все, что можно было употреблять в пищу, на нужды немецких солдат. Даже казаки, многие из которых когда-то участвовали в белогвардейском движении и приветствовали немцев как освободителей с хлебом и солью, были обчищены до нитки.