Это было безумие. Но Аттилий не мог остановиться.

— Она забеременела, и подошло время рожать. Но ребенок пошел ножками вперед, как Агриппа. Ты знаешь, что имя Агриппа — aegre partus 3 — означает «рожденный с трудом»? Я сперва подумал, что это благоприятное знамение для будущего аквария — родиться, как великий Агриппа. Я был уверен, что это мальчик. Но прошел целый день — был июнь, и в Риме было жарко, почти так же жарко, как здесь, — а ребенок все никак не мог появиться на свет, и даже врач с двумя повитухами ничего не могли поделать. А потом у нее открылось кровотечение. — Аттилий зажмурился. — Около полуночи они пришли ко мне. «Марк Аттилий, тебе придется выбирать между женой и ребенком». Я сказал, что выбираю обоих. Но они сказали, что это невозможно, и тогда я сказал... конечно же, я сказал, что выбираю жену. И прошел туда, чтобы быть с ней. Она очень ослабела, но все равно принялась спорить со мной. Даже тогда она мне противоречила! У них были большие ножницы — вроде тех, которыми садовники подстригают кусты. И еще нож. И крюк. Они отрезали одну ножку, потом вторую, потом ножом разрезали тельце на четыре части и крюком вытащили череп. Но кровотечение так и не прекратилось, и наутро Сабина тоже умерла. Так что я не знаю. Возможно, под конец она тоже презирала меня.

Он отослал девушку обратно в Помпеи с Политием. Не потому, что раб-грек был самым сильным из всех, кого он мог дать Корелии в сопровождение, и не потому, что он был самым умелым наездником, — а потому, что он был здесь единственным, кому Аттилий доверял. Инженер дал ему коня Корвиния и велел не спускать с девушки глаз, пока она не доберется до дома и не окажется в безопасности.

Корелия перестала спорить и сделалась кроткой и смиренной, но Аттилию было стыдно за свои слова. Да, он заставил ее замолчать — но это было недостойно мужчины. Он вызвал у нее жалость к себе. Должно быть, даже хитроумные римские юристы, стремящиеся любой ценой склонить мнение суда на свою сторону, и те побрезговали бы такой дешевой риторикой. Вызвать эти ужасные призраки мертвой жены и ребенка! Корелия завернулась в плащ и встряхнула головой, отбросив назад длинные темные волосы. Жест получился выразительный. Она подчинилась, но не признала правоты Аттилия. Даже не взглянув в его сторону, Корелия легко вскочила в седло, прищелкнула языком и, развернув лошадь, двинулась следом за Политием.

Аттилию понадобилось все его самообладание, чтобы не броситься ей вслед. Плохо же я отблагодарил ее за то, что она для меня сделала, подумал он. Но чего еще она могла ожидать? А что касается судьбы, о которой он тут разливался, — что ж, Аттилий действительно в нее верил. Каждый с рождения прикован к ней, словно к движущейся повозке. И места назначения не изменить. Можно лишь выбирать, как ты туда прибудешь — придешь сам или тебя притащат волоком.

И все же, когда Корелия двинулась прочь, Аттилий почувствовал, что у него разрывается сердце. По мере того как всадники удалялись, солнце поднималось все выше и все лучше освещало окрестности, так что Аттилий долго смотрел девушке вслед. В конце концов всадники въехали в масличную рощу и исчезли из виду.

А тем временем в Мизенах Плиний лежал в своей спальне без окон и предавался воспоминаниям.

Он вспоминал топкие равнинные леса Верхней Германии и огромные дубы, растущие на побережье северного моря — если, конечно, можно говорить о береге, когда море и земля совершенно незаметно перетекают друг в дружку, — дождь и ветер, и как иногда в бурю деревья с ужасающим треском отделяются от берега, увлекая с собой настоящие островки, и плывут по морю, раскинув кроны, словно паруса, и временами напарываются на хрупкие римские галеры. Память его по-прежнему хранила зарницы в темном небе и бледные лица германцев-хавков, притаившихся среди деревьев, запах грязи и дождя, тот кошмарный момент, когда дерево обрушивается на стоящий на якоре корабль, его людей, тонущих в этом отвратительном варварском море... Плиний вздрогнул, открыл глаза, сел и потребовал сказать, на чем они остановились. Его секретарь — он сидел рядом с кроватью, и стило было наготове — посмотрел на восковую табличку.

— На Доминии Корбулоне, господин, — сказал Алексион. — На том моменте, когда ты служил в кавалерии и воевал с хавками.

— Ах, да. Именно. Хавки. Припоминаю...

Но что он припомнил? Адмирал уже несколько месяцев пытался писать мемуары. Он был уверен, что они станут его последней книгой. И теперь диктовка мемуаров стала для него желанной возможностью хоть ненадолго отвлечься от мыслей о волнениях, вызванных аварией на акведуке. Но то, что он видел и делал, теперь смешалось в памяти с тем, о чем он читал и ему рассказывали — словно какой-то сон. А ведь чего он только не повидал! Императрицу Лоллию Полину, жену Калигулы, — на свадебном пиру она искрилась в свете свечей, подобно фонтану; на ней было надето жемчугов и изумрудов на сорок миллионов сестерциев. И императрицу Агриппину, вышедшую замуж за этого слюнявого Клавдия; однажды она прошла мимо него в плаще, сотканном из золотых нитей. Он видел, как добывают золото — в бытность свою прокуратором северной Испании; шахтеры, подвешенные на веревках, врубались в горный склон — издалека они походили на каких-то огромных птиц, клюющих скалу. Столько трудов, столько опасностей — и ради чего? Ради подобного конца? Несчастная Агриппина умерла здесь, в этом самом городе. Ее убил предыдущий префект флота — по приказу родного сына Агриппины, императора Нерона. Он посадил императрицу в протекающую лодку и отдал на волю волн, а когда она все-таки каким-то чудом сумела выбраться на берег, ее закололи матросы. Истории! В них корень всех трудностей. Он помнит слишком много историй, и они не вмещаются в одну книгу.

Хавки... Сколько ему тогда было — двадцать четыре? Это была его первая кампания. Плиний начал заново:

— «Хавки селятся на высоких деревянных помостах, чтобы избежать опасности со стороны здешних коварных приливов. Они собирают тину, высушивают ее на холодном северном ветру и используют в качестве топлива. Пьют они только дождевую воду, и устанавливают рядом с жилищами чаны для ее сбора. Верный признак отсутствия цивилизации. Несчастные ублюдки эти хавки».

Плиний помолчал.

— Вычеркни последнюю фразу.

Дверь приоткрылась, и в комнату ворвался ослепительно яркий свет. До слуха Плиния донесся плеск волн и гомон с верфей. Значит, уже утро. Он проснулся несколько часов назад. Дверь затворилась обратно. К секретарю на цыпочках подошел раб и что-то прошептал ему на ухо. Плиний повернулся на бок, чтобы лучше видеть.

— Который час?

— Конец первого часа, господин.

— Резервуар открывали?

— Да, господин. Сообщили, что вода вытекла вся.

Плиний застонал и рухнул обратно на подушку.

— И похоже, господин, при этом было сделано весьма примечательное открытие.

...Рабочие двинулись в путь на полчаса позже Корелии. Обошлось без длительных прощаний. Муса с Корвинием тоже заразились страхом, охватившим рабочих, и всем им не терпелось поскорее оказаться под защитой городских стен Помпей. Даже Бребикс, бывший гладиатор, выживший в трех десятках схваток, и тот то и дело обеспокоенно поглядывал в сторону Везувия. Они убрали в туннеле и погрузили инструменты, пустые амфоры и неиспользованные кирпичи на повозки. В завершение всего двое рабов забросали землей кострища, и окрестности приобрели такой вид, словно никаких ремонтников здесь отродясь не бывало.